Архетип - страница 5

— Вас, — сказала она.

Ночью Алекс лежал в комнате с бетонным потолком и слушал тишину. Не ту тишину, что бывает в городе — пористую, полную далёких звуков, — а трансильванскую, плотную, как материал. Лес за окном молчал с убеждённостью. Горы молчали с достоинством.

Он думал об интервью. О том, что Михаэла ни разу не спросила о целях, планах, ожиданиях от программы — стандартный набор любого разговора с тренером по жизни. Она спрашивала о местах, о звуках, о решениях, о разочарованиях. Она строила что-то из его ответов — он не знал что.

Он думал о матери. О пишущей машинке. О том, что так и не прочитал то, что она печатала по ночам, — считал, что это дневник, личное, не для него. Потом она умерла, а тетради он нашёл только при переезде — перевёз в Лос-Анджелес в коробке, которую так и не открыл.

Коробка стояла в кладовке его квартиры уже восемь лет.

Он закрыл глаза. Тишина «Пелина» лежала на нём, как первый снег, — тихо, без разрешения, и от этого почему-то не холодно.

Он уснул раньше, чем успел додуматься до чего-то важного.

Или — то, до чего он додумывался, было важным именно потому, что он не успел это осознать.

Глава 4. День минус сорок

Лос-Анджелес. 2 октября. Около полуночи.

Алекс Воробьёв сидел на полу кладовки и смотрел на коробку.

Не открывал. Просто смотрел.

Коробка была самая обычная — картонная, из супермаркета, с надписью «Fragile» на боку, которую он написал сам маркером восемь лет назад при переезде из Нью-Йорка. Внутри — мамины тетради. Он знал это так же точно, как знал, что в холодильнике кончилось молоко и что сценарий версии v23 не будет написан сегодня ночью.

Он пришёл в кладовку за чем-то другим. За старым адаптером для ноутбука, кажется. Или за зарядником. Увидел коробку — и сел.

Это случалось раза три в год. Он заходил, видел, садился, смотрел. Потом вставал и уходил. Ритуал без смысла и без развязки.

Мама умерла в феврале. Он прилетел на похороны один — Ирина предложила поехать вместе, он сказал не надо, это было ошибкой, он понял это в самолёте, но разворачивать самолёт было уже поздно. На похоронах была тётя Галя — мамина сестра, которую он видел три раза в жизни, — и соседка Нина Петровна, которая принесла пирог и плакала громче всех. Он не плакал. Стоял у гроба и думал: она маленькая. Он не ожидал, что она окажется такой маленькой в гробу. При жизни она занимала столько места — не физически, она всегда была худой, почти прозрачной, — а вот так, внутри пространства, внутри комнаты, внутри него. А здесь — маленькая. Как будто что-то ушло вперёд неё и уже не вернётся.

Коробка была заклеена скотчем. Восьмилетним скотчем — пожелтевшим, с пузырями.

Он протянул руку. Остановился.

Проблема была не в том, чтобы открыть. Проблема была в том, что будет после. Пока коробка закрыта — мамины тетради существуют как возможность. Как обещание, которое никто не давал, но которое он сам себе придумал: что там будет что-то важное. Что-то, что объяснит. Её ночные бдения у машинки. Письма без адресата. Фразу, которую он услышал однажды в полусне: «Ты просто ещё не прочитал».

Если открыть — возможность станет фактом. Факт может разочаровать.

Он убрал руку.

Телефон завибрировал. Марк.

— Ты где? — Голос у Марка всегда звучал так, как будто он только что пробежал полмарафона и остановился специально чтобы позвонить.

— Дома.

— Почему не отвечал?

— Думал.

— Думал — это хорошо или плохо?

Назад Вперед