Илья застыл. В голове у него всё смешалось. Скорая ехала. Мать лежала. А за окном, в свете фонаря, на лавочке сидела бабушка. И смотрела вверх, на их окно. И улыбалась.
Илья понял: это не совпадение. Это предупреждение. Первое. И если он не возьмёт конфету, будет второе. А потом третье. И тогда мать умрёт. Не исчезнет, как муж Веры Петровны, а умрёт по-настоящему. Потому что бабушка не может забрать её беду без согласия. Но она может сделать так, что беда станет смертельной.
Скорая приехала через двадцать минут. Врач, молодой парень с усталыми глазами, осмотрел мать, сделал укол, сказал, что давление высокое, но не критическое. Посоветовал не волноваться. Илья проводил его до двери и вернулся в комнату. Мать уже спала. Дыхание было ровное. Лицо порозовело.
Илья сел на пол у её кровати и просидел так до утра. Он не спал. Он думал.
Утром, когда мать проснулась и сказала, что ей лучше, Илья вышел во двор. Было семь часов. Прасковья Ильинична сидела на лавочке. Она не удивилась. Она ждала.
— Ну что, Илюшенька, — сказала она. — Поговорим?
Илья сел на другой конец лавочки. Дерево было холодное, сырое от утренней росы, и холод этот сразу пробрал его до костей, хотя куртка была тёплая. Прасковья Ильинична сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела не на него, а прямо перед собой, на детскую площадку с покосившейся горкой. Утро было серое, туманное, и двор казался вымершим: ни детей, ни собак, ни дворника с метлой. Только где-то за первым подъездом глухо тарахтел старый мотор, да ворона каркнула на клёне, тяжело перелетая с ветки на ветку.
— Я слушаю, — сказал Илья. — Говорите.
Бабушка повернула к нему голову. Лицо у неё было спокойное, почти добродушное, но глаза — те самые светлые, watery глаза — смотрели цепко, как два крючка.
— Ты вчера в библиотеке был, — сказала она. — Книжки читал. Про меня. Про банников да дворовых. Умный мальчик. Я думала, ты просто испугаешься и уедешь. А ты вон что удумал. Лавку сжечь? Пепел по ветру?
Илья не стал спрашивать, откуда она знает. Он уже понял, что она знает всё.
— А если и так? — сказал он. — Вы же сами говорите, что держите место. Значит, вас можно убрать. Освободить двор.
Бабушка усмехнулась. Усмешка у неё была не злая, а какая-то усталая, как у старой учительницы, которая в сотый раз объясняет одно и то же нерадивому ученику.
— Можно, — согласилась она. — Всё можно, Илюшенька. Только ты не подумал: а что потом? Я уйду — место умрёт. Двор рассыплется. Люди разбегутся. Дома снесут. И знаешь, что здесь будет? Пустырь. Тот самый, на котором когда-то банька стояла. И я вернусь туда. Только уже не как бабушка, а как хозяин пустыря. И тогда я буду брать не по конфетке. Тогда я буду брать всё. Потому что голодный дух на пустыре — это не бабушка на лавочке. Это голод. Настоящий. Ты видел когда-нибудь, как голод выглядит?
Илья промолчал.
— То-то и оно, — сказала она. — Я сейчас добрая. Я с людьми по-хорошему. Конфетку предложила, спасибо сказала. А ты хочешь меня на голод посадить. Ну, сожги лавку. Только меня-то ты не сожжёшь. Я не в лавке. Я в месте. В земле. В камне. В воздухе. Ты вон вчера в библиотеке прочитал, что банника можно изгнать, если трижды отказать и имя не забыть. Так это банника. А я теперь не банник. Я место. У меня и имя другое. Ты думаешь, меня Прасковьей Ильиничной зовут? Это я так, для людей. Чтобы не пугались.
