Илья подошёл ближе. Прасковья Ильинична подняла на него глаза и улыбнулась.
— А, Илюшенька. Пришёл-таки. Я знала.
— Я не за конфетой, — сказал он.
— А я и не предлагаю, — ответила она. — Ты пока не готов. Ты пока только смотришь. Ну, смотри. Мне не жалко.
Илья сел на другой конец лавочки. Между ними было расстояние в два человека, но ему казалось, что он сидит рядом с открытой печью.
— Кто вы такая? — спросил он. — Вы сказали, что вы место. Но что это значит?
Бабушка помолчала. Ветер шевельнул её платок, и на секунду Илье показалось, что под платком не волосы, а что-то другое — тёмное, шевелящееся.
— Это долго рассказывать, — сказала она. — Но я расскажу, потому что ты мне нравишься. Только ты слушай и не перебивай. Договорились?
Илья кивнул.
— Когда-то давно, — начала Прасковья Ильинична, — здесь не было домов. Был пустырь. И на этом пустыре стояла банька. Маленькая, чёрная, с покосившейся крышей. В ней мылись, а потом гадали. Кто придёт, кого встретит, что будет. И был у этой баньки хозяин — не человек, а дух. Банник. Он жил в камнях, в самой печи, и следил за порядком. Люди к нему приходили с бедами, с вопросами, с просьбами. И он помогал. Не всем, но помогал. А потом пустырь убрали, баньку снесли, дома построили. И хозяин остался без дома. Он бы умер, если бы люди перестали к нему ходить. Но люди не перестали. Они приходили на пустырь, потом во двор, потом к лавочке. И он стал лавочкой. То есть мной. Я теперь не в баньке живу, а здесь. И я не банник, а бабушка. Так проще. Люди не боятся бабушек. Люди боятся банников.
Илья слушал, затаив дыхание.
— А конфеты? — спросил он.
— А конфеты — это то, чем я беру плату, — сказала она. — Раньше я брала монетками, хлебом, молоком. Но теперь у людей нет монеток. У них есть беды. Я беру беды. Это моя еда. Я же говорила: мне пенсию не платят.
— И вы... едите людей?
Прасковья Ильинична засмеялась. Смех у неё был сухой, как шелест бумаги.
— Нет, Илюшенька. Я не ем людей. Я ем их судьбы. Это разное. Человек остаётся жив. Он просто... становится легче. Как чемодан без ручки. Ему хорошо, а мне сытно. Только чемодан-то без ручки нести неудобно. Вот и получается, что кто-то из близких исчезает. Потому что судьба человека — она не в нём одном. Она в его жене, в его детях, в его собаке, в его друзьях. Я забираю ниточку, а за ней тянется весь клубок. Ты не думай, я не злая. Я просто голодная. И потом, они сами соглашаются. Я же не заставляю.
— А если я не соглашусь?
— Тогда я останусь голодной, — просто сказала она. — А голодный дух — он слабеет. И место слабеет. И двор начинает рассыпаться. Ты замечал, что у вас тут всё время что-то ломается? Фонарь мигает, крыша течёт, ступеньки крошатся? Это потому что я голодная. Меня надо кормить. Иначе я исчезну. А если я исчезну, двор умрёт. Люди разъедутся, дома снесут. И останется пустырь. И я вернусь туда, откуда пришла. Только уже навсегда.
Илья почувствовал, как у него пересохло во рту.
— Значит, вы держите весь двор?
— Я держу место, — поправила бабушка. — А люди держатся за меня. Сами не знают, но держатся. Вон, Вера Петровна. Она теперь свободна и счастлива. И живёт. А если бы я не взяла её беду, она бы уже спилась или с ума сошла. Я её спасла. По-своему.
— А её муж? Он куда делся?
Прасковья Ильинична вздохнула.
— А муж её — он был частью её беды. Я его взяла. Он теперь во мне. Как и Бим, как и девочка Оксаны. Они не умерли, Илюшенька. Они просто во мне. Им там хорошо. Тепло. Никто их не обижает. Они как в баньке. Только банька — это я.
