— Я предупреждаю, — спокойно сказала Прасковья Ильинична. — Сядь. Не дёргайся. Ты мне нравишься. Ты единственный, кто записывает. Мне это льстит. Я тебе даже конфетку не буду навязывать. Ты сам придёшь. Через неделю. Может, через две. Но придёшь.
Она достала из кармана конфету и положила её на лавочку между ними. Золотистый фантик блеснул в свете фонаря.
— Возьми, — сказала она. — Не ешь. Просто подержи. Потом поймёшь.
Илья не взял. Он развернулся и пошёл к подъезду. Дома он долго сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. Лавочка была пуста. Бабушка ушла. Но конфета осталась. Она лежала на лавочке, маленькая, золотистая, и в темноте казалось, что она светится.
Наутро конфеты не было. Может, её взяли. Может, бабушка убрала. Илья не знал. Но он точно знал другое: он не должен брать конфеты. Ни при каких обстоятельствах. И он начал готовиться. Он не знал, к чему именно, но чувствовал: скоро всё изменится. И бабушка у подъезда — только начало.
Первое, что сделал Илья, — завёл отдельный блокнот, не тот, где были записи о конфетах, а новый, чистый, в твёрдой обложке. Он решил, что будет записывать всё, что видит, но не как раньше — урывками, а системно. Дата, время, кто подходил к лавочке, что говорил, брал ли конфету, что происходило потом. Он даже нарисовал план двора: три подъезда, клён, лавочка, фонарь, мусорные контейнеры за первым подъездом, детская площадка с покосившейся горкой. На плане лавочка была отмечена красным кружком, и от неё Илья провёл несколько линий — к подъездам, к площадке, к парковке. Он сам не знал, что означают эти линии, но рисовал их тщательно, как будто готовился к войне.
Мать заметила его состояние быстро. Она вообще замечала всё, что касалось сына, даже когда делала вид, что не замечает.
— Илюша, ты чего как потерянный ходишь? — спросила она в субботу утром, когда он сидел на кухне с блокнотом и перечитывал свои записи. — На работе проблемы?
— Нет, — сказал он. — Всё нормально.
— Нормально у него, — вздохнула мать. — Ты вон бледный какой. И глаза красные. Ты спал вообще?
Илья не спал. Последние три ночи он просыпался в половине четвёртого, как по будильнику, и лежал, глядя в потолок. В эти часы в квартире было особенно тихо, только холодильник на кухне гудел и где-то в стене капала вода. А ещё в эти часы ему казалось, что кто-то стоит под окнами. Он не вставал проверять. Боялся увидеть на лавочке знакомый силуэт в сером платке, поднявший голову к его окну. Один раз он всё-таки не выдержал, подошёл к окну и выглянул. Двор был пуст. Фонарь горел. Лавочка стояла пустая. Но на ней, на самом краю, лежала маленькая золотистая точка. Конфета. Илья отшатнулся от окна и задёрнул штору.
В воскресенье днём он пошёл к Кольке. Мальчишка сидел на детской площадке, качался на качелях, но не так, как обычно — не с гиканьем и разбегом, а медленно, отталкиваясь носками ботинок. Рядом с ним не было ни мяча, ни велосипеда, ни собаки. Илья присел на соседние качели.
— Привет, Коль. Как дела?
Колька посмотрел на него без интереса. Глаза у мальчишки были тусклые, как у старого человека.
— Нормально, — сказал он.
— А Бим как? Нашёлся?
Колька пожал плечами.
— Не-а. Папка говорит, что он, наверное, ушёл куда-нибудь. Собаки уходят, когда чувствуют, что скоро умрут. Только он не старый был. Ему ещё жить и жить.
Илья помолчал. Потом спросил осторожно:
— А конфету у бабушки ты когда брал? Ну, у Прасковьи Ильиничны?
