Колька вдруг оживился. По его лицу прошла тень — не страх, а что-то похожее на растерянность.
— А откуда вы знаете? — спросил он. — Я никому не говорил. Даже маме.
— Бабушка сама сказала, — соврал Илья. — Она сказала, что ты двойку свою отдал. Это правда?
Колька кивнул. Потом нахмурился, как будто пытался вспомнить что-то важное, но не мог.
— Я не помню, как это было, — сказал он тихо. — Помню, что взял конфету. А потом... как отрезало. Утром встал — двойки нет. Я обрадовался. А потом Бим пропал. И я... — он запнулся, — я как-то быстро перестал плакать. Мама говорила, что я слишком спокойный. Что так не бывает. А я не мог плакать. Просто не мог, и всё.
Илья почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он сжал качели.
— А сейчас? Сейчас ты можешь плакать?
Колька посмотрел на него с удивлением.
— Не знаю. Не пробовал.
Илья встал. Он хотел сказать мальчишке что-то важное, предупредить, чтобы тот больше никогда не брал у бабушки ничего, но понял, что это бесполезно. Колька уже не тот, что был раньше. Часть его ушла вместе с собакой. Или вместе с двойкой. Или вместе с конфетой.
После Кольки Илья пошёл к Вере Петровне. Она открыла дверь не сразу, а когда открыла — улыбнулась так широко, что Илье стало не по себе.
— Илюшенька! — воскликнула она. — Проходи, проходи. Чаю хочешь?
Он вошёл. Квартира Веры Петровны изменилась. Раньше здесь было тесно от вещей, ковров, статуэток, старых газет; пахло жареным луком и мужниными сигаретами. Теперь всё было по-другому: светлые обои, новый диван, никакого запаха. И тишина. Такая плотная, что уши закладывало.
— Вы одна живёте? — спросил Илья, хотя знал ответ.
— Одна, — весело сказала Вера Петровна. — Свобода! Ты представляешь, Илюша, какая это свобода? Никто не пьёт, никто не кричит, никто не требует ужина. Я теперь по утрам бегаю. Представляешь? В мои-то годы!
Она действительно выглядела лучше, чем раньше. Помолодела, похудела, глаза блестели. Но что-то в ней было не так. Илья не сразу понял что. А потом понял: она говорила о себе, и только о себе. Ни разу не упомянула мужа. Ни разу не запнулась, не вздохнула. Как будто его не просто не стало — как будто его никогда не существовало.
— Вера Петровна, — сказал Илья осторожно, — а вы помните своего мужа?
Она поставила чашку, которую держала в руках, на стол. Улыбка осталась на месте, но глаза на секунду стали пустыми.
— Нет у меня мужа, — сказала она. — Никогда не было.
— Но вы с ним жили. Двадцать лет. Я его видел.
Вера Петровна наклонила голову, как будто прислушивалась к чему-то внутри себя.
— Странно, — сказала она наконец. — Ты говоришь «муж», а я не понимаю, о чём ты. Я знаю, что это слово значит. Но когда ты его произносишь, у меня в голове пусто. Как будто там была картинка, а её стёрли. Ты понимаешь?
Илья понимал. Слишком хорошо понимал.
Он ушёл от Веры Петровны с тяжёлым чувством. Во дворе он увидел Сергея, который гулял с новой женщиной — без собаки. Овчарки Грея не было. Сергей кивнул Илье, как старому знакомому, и сказал:
— Хорошая погода сегодня, да?
Илья кивнул в ответ. Он хотел спросить про собаку, но не стал. Знал, что услышит. «Какая собака? Никогда не было».
Вечером он снова вышел во двор. На этот раз он взял с собой телефон и включил диктофон. Он не знал, зачем ему запись, но чувствовал, что это важно. Прасковья Ильинична сидела на лавочке, как всегда, сложив руки на коленях. Рядом с ней сидела молодая женщина — кажется, из соседнего дома, Илья её не знал. Женщина плакала, вытирала глаза платком и что-то говорила. Бабушка слушала, кивала, гладила её по руке. Потом достала конфету. Женщина взяла, высморкалась, сказала «спасибо» и ушла. Илья смотрел ей вслед. Она шла быстро, почти бежала, и в её походке было что-то странное — как будто она торопилась уйти не от бабушки, а от самой себя.
