Он попытался поговорить с Верой Петровной. Та посмотрела на него странным взглядом и сказала:
— Не лезь, Илья. Тебе что, плохо живётся? Не трогай бабушку. Она добрая.
— Добрая? — не выдержал Илья. — А куда делся ваш муж?
Вера Петровна побледнела, потом покраснела, потом отвернулась.
— Нет у меня мужа. Никогда не было. И не было никакой беды. Понял?
И ушла. Илья стоял во дворе, смотрел ей вслед и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
В начале октября он решился. Вечером, когда стемнело, он вышел во двор и подошёл к лавочке. Прасковья Ильинична сидела на своём обычном месте, в тёмно-синем пальто, с серым платком на голове. Она не удивилась. Наоборот, посмотрела на него так, будто ждала.
— Садись, Илюшенька, — сказала она. — Давно пора.
Илья сел. Лавочка была холодная, деревянная, с облупившейся краской. Он посмотрел на бабушку внимательно. Близко она казалась ещё старше: кожа как пергамент, на тыльной стороне ладони — тёмные пятна, в уголках глаз — желтоватые белки. Но глаза были ясные, без старческой мути. И в них что-то было. Что-то, от чего Илье захотелось встать и уйти.
— Кто вы? — спросил он. — Только не говорите, что просто бабушка.
Прасковья Ильинична улыбнулась. На этот раз улыбка была другой: не мягкой, а хищной, как у кошки, которая видит мышь.
— А ты догадливый, — сказала она. — Не то что остальные. Они думают: бабушка, старая, одинокая. Конфетки раздаёт. А ты вот записываешь. Я видела.
— Видели? — Илья похолодел. — Вы следите за мной?
— Я за всеми слежу, — спокойно ответила она. — Это мой двор. Я здесь давно. Очень давно. Меня тут не было, когда дом построили, но я пришла сразу, как первый камень в землю заложили. Я — место. Понимаешь? Не человек. Дух. Хранитель. Только хранить мне уже нечего, все давно разбежались, поумирали. Осталась одна лавочка. Вот я и сижу.
Илья сглотнул.
— И вы... собираете беды?
— Собираю, — кивнула она. — Люди сами отдают. Я не заставляю. Я предлагаю. А они берут. Думают, что это шутка. Или что им повезло. А я просто меняюсь. Их беда — мне, моя конфета — им. Только беда-то не исчезает. Она переходит. А вместе с ней — судьба. Человек, который взял конфету, отдаёт мне часть своей жизни. И часть жизни тех, кто рядом. Тех, кто ему дорог. Или не дорог. Кто первый под руку попадётся.
— Но зачем? — спросил Илья. — Зачем вам это?
— А как же, — Прасковья Ильинична развела руками. — Мне пенсию никто не платит. Я же не человек. А жить надо. Вот я и собираю. Чужие судьбы — мой хлеб. Чем больше соберу, тем дольше сижу. А сидеть мне нравится. Тепло. Люди ходят. Разговаривают. Я всё слышу. Всё знаю. Это моя работа.
Она помолчала и добавила тише:
— Ты не думай, я не злая. Я просто старая. И голодная.
Илья смотрел на неё и не знал, что сказать. В голове было пусто. Он думал о Кольке, который потерял собаку, о Вере Петровне, забывшей мужа, об Оксане, чья дочь исчезла. Обо всех, кто брал конфеты.
— А если я откажусь? — спросил он.
— Откажешься — ничего не будет, — сказала бабушка. — Я не насильничаю. Я предлагаю. Только ты уже не откажешься.
— Почему?
Она посмотрела на него долгим взглядом. В свете фонаря её глаза казались двумя провалами.
— Потому что у тебя беда, Илюшенька. Большая. Ты ещё не знаешь, какая. Но она уже идёт. И если ты не возьмёшь конфетку, будет плохо. Очень плохо. Не тебе — матери твоей. Ты же её любишь.
Илья вскочил.
— Вы угрожаете?
