Читать онлайн Альтер М. - Бабуля у подъезда

Осень в этом году выдалась странная: тёплая, почти ласковая, но с каким-то подспудным холодом, который не чувствовался кожей, а пробирался глубже — в кости, в мысли, в сны. Двор дома номер семь по улице Полевой, длинного пятиэтажного здания с облупившейся розовой краской и тремя подъездами, казался особенно тихим по вечерам. Днём здесь ещё сновали дети с ранцами, женщины с сумками, мужчины с пакетами из магазина, а к семи часам всё стихало. Фонарь у второго подъезда мигал, как больной глаз, а у третьего горел ровно и ярко, выхватывая из темноты лавочку, стоящую прямо под клёном.

На этой лавочке каждый вечер сидела бабушка.

Никто не помнил, когда она появилась. Может, прошлой осенью, может, позапрошлой, а может, она была здесь всегда — просто раньше её не замечали. Она была маленькая, сухонькая, в тёмно-синем пальто с потертыми локтями и сером пуховом платке, повязанном поверх. Лицо у неё было бледное, почти бумажное, с сеткой мелких морщин, и только глаза — светлые, как говорила соседка Вера Петровна, — смотрели цепко и внимательно. Она никогда не читала газет, не вязала, не смотрела в телефон. Просто сидела, сложив руки на коленях, и здоровалась с каждым, кто проходил мимо.

— Здравствуй, Илюшенька, — говорила она, когда Илья Воронов возвращался с работы. — Устал, поди?

Илья, высокий мужчина двадцати восьми лет, с коротко стриженными тёмными волосами и вечной щетиной, сначала удивлялся: откуда она знает его имя? Потом привык. В маленьком дворе все всех знали. Бабушка, наверное, просто наблюдательная. Он кивал, буркал что-то вежливое и шёл к своему подъезду — третьему, тому самому, у которого она сидела.

Её звали Прасковья Ильинична. Так она представилась однажды Вере Петровне, женщине из второго подъезда, которая любила поговорить. Вера Петровна потом рассказывала всем, что бабушка «из эвакуированных» или «из бывших учителей», но точно никто не знал. Документов она не показывала, в квартире её никто не видел, но и бездомной она не выглядела: пальто хоть и старое, но чистое, обувь крепкая, а в кармане всегда лежали конфеты.

Конфеты были особенные. В прозрачных фантиках с золотистым узором, похожим на спутанные нити. Никто не мог прочитать название: буквы на фантике расплывались, стоило приглядеться. Дети говорили, что это «волшебные конфеты», взрослые посмеивались. Прасковья Ильинична предлагала их просто так, но с одной странностью.

— Хочешь конфетку? — спрашивала она. — А ты мне свою беду отдай. Обменяемся.

Сначала это казалось шуткой. Бабушка старая, ей скучно, вот она и придумывает забавы. Люди смеялись, брали конфету, говорили: «Ну, забирайте мою беду, мне не жалко», — и шли дальше. Конфета была вкусной: мягкая карамель с мятной начинкой и лёгкой горчинкой, как будто в неё добавили полынь. А наутро начиналось странное.

Первой пропала собака у Кольки из первого подъезда. Мальчишка лет двенадцати, вечно с разбитыми коленками и вечным футбольным мячом под мышкой. Он взял конфету в пятницу, потому что бабушка сказала: «У тебя, Коленька, беда — двойка по математике. Давай мне её, а тебе конфетка». Колька засмеялся, взял. В субботу он проснулся с чувством небывалого облегчения. Двойка исчезла из электронного журнала — просто испарилась, как будто её никогда не было. Учительница на следующий день смотрела на него круглыми глазами и говорила, что он «всё сдал». Но дома не было собаки. Старого пса по кличке Бим, который спал у батареи и встречал Кольку у двери. Родители обзвонили всех, расклеили объявления, но пёс исчез. Колька плакал два дня, а потом как-то странно успокоился. Слишком быстро, как будто внутри у него что-то выключили.

Вера Петровна, женщина полная, с громким голосом и вечным недовольством мужем, взяла конфету в понедельник. У неё была беда: муж пил. Не просто пил, а пил запойно, с криками, с битьём посуды, с ночными скандалами. Прасковья Ильинична выслушала её жалобы, покачала головой, протянула конфету в золотистом фантике и сказала:

— Отдай мне свою беду, Вера. А я тебе — сладенькое.

Вера Петровна фыркнула, но конфету взяла. Съела прямо на лавочке, даже фантик не выбросила — сунула в карман. Наутро муж не проснулся. Не умер — просто исчез. Кровать была заправлена, его тапочки стояли у двери, а самого его не было. Ни записки, ни звонка, ни следов. Вера Петровна сначала испугалась, вызвала полицию, потом вдруг замолчала, села на кухне и просидела так час. А когда вышла во двор, лицо у неё было спокойное, почти счастливое. Она улыбалась. Соседки спрашивали, что случилось, а она говорила:

— Всё хорошо. Теперь всё хорошо.

И действительно, всё стало хорошо. Вера Петровна сделала ремонт, купила новую мебель, устроилась на работу получше. Только о муже больше не вспоминала. Как будто его никогда не было. Как будто она всю жизнь жила одна в своей квартире с розовыми обоями и геранью на подоконнике.

Илья тогда ещё не знал всех подробностей. Он просто замечал странности. Возвращаясь с работы, он видел, как люди подходят к лавочке, о чём-то говорят с бабушкой, берут конфеты и уходят. А потом во дворе что-то менялось. Не сразу, не явно, но менялось. У кого-то пропадал родственник, у кого-то — друг, у кого-то — старая мать, жившая в другом городе. И каждый раз человек, взявший конфету, выглядел потом удивительно спокойным. Умиротворённым. Как будто с него сняли тяжёлый груз.

Сам Илья жил на четвёртом этаже третьего подъезда с матерью, женщиной нервной и заботливой. Она работала в регистратуре поликлиники, вечно уставала, вечно жаловалась на давление и на то, что сын не женится. Илья работал в автосервисе, чинил машины, приходил домой поздно, ужинал и садился за компьютер. Жизнь его была обычной, скучной, предсказуемой. Он не верил в мистику. В детстве бабушка рассказывала ему про домовых и леших, но он вырос и всё это забыл. А теперь каждый вечер видел старуху на лавочке и чувствовал смутное беспокойство.

Однажды в среду он возвращался домой позже обычного. Было около десяти, двор пустовал, только фонарь у третьего подъезда горел, и под ним, на лавочке, сидела Прасковья Ильинична. Она не спала. Она смотрела прямо на Илью, и в её светлых глазах отражался свет фонаря, как в двух маленьких зеркалах.

— Илюшенька, — позвала она. — Подойди-ка.

Илья остановился. Внутри что-то неприятно дёрнулось, но он не подал виду. Подошёл, сунул руки в карманы куртки.

— Здравствуйте, Прасковья Ильинична. Вы чего так поздно? Холодно уже.

— Да мне не холодно, — улыбнулась она. Улыбка у неё была странная: губы растягивались, а глаза оставались серьёзными. — Мне с людьми поговорить охота. А ты вот идёшь, хмурый такой. Что, беда какая?

Илья хмыкнул.

— Да нет, всё нормально. Устал просто.

— Устал — это не беда, — сказала бабушка. — Усталость пройдёт. А беда — она в другом. Вон у тебя мать болеет. Давление. И работа не в радость. И один ты, как перст. Разве это не беда?

Илья напрягся. Про мать он никому во дворе не рассказывал. Про давление она сама могла кому-то сказать, но про «работу не в радость» и «один как перст»... Это было слишком точно.

— Вы откуда знаете? — спросил он резче, чем хотел.

Прасковья Ильинична не обиделась. Наоборот, лицо её стало мягче, почти материнским.

— Я много чего знаю, Илюшенька. Я тут давно сижу. Всё вижу. Всех помню. Хочешь, помогу? У меня и конфетка найдётся.

Она достала из кармана пальто конфету в золотистом фантике. В свете фонаря фантик блеснул, и Илье показалось, что узор на нём шевелится, как клубок змей.

— Обменяемся? — спросила бабушка. — Ты мне — свою беду, я тебе — конфетку. Сладкую, с мятой. Ты же любишь мятные.

Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он действительно любил мятные конфеты. Но об этом знала только мать. И ещё, может быть, продавщица в магазине, где он иногда покупал леденцы. Но не эта старуха.

— Спасибо, — сказал он. — Я как-нибудь сам.

— Сам, — повторила бабушка. — Сам-то оно, конечно, лучше. Только не всегда получается. Ты подумай, Илюшенька. Я не тороплю. Конфетка не портится.

Она убрала конфету обратно в карман и отвернулась, как будто потеряла к нему интерес. Илья постоял ещё секунду, потом быстро пошёл к подъезду. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, что она смотрит ему в спину. Дверь квартиры он открыл дрожащими руками.

Дома мать сидела на кухне с чашкой чая и смотрела телевизор. Она была бледная, под глазами залегли тёмные круги.

— Ты чего такой? — спросила она. — Случилось что?

— Нет, — соврал Илья. — Просто бабка эта странная у подъезда. Предлагала конфету.

Мать вздохнула.

— А, Прасковья Ильинична. Хорошая старушка. Одинокая, наверное. Ты бы не грубил ей.

— Она про твоё давление знает, — сказал Илья. — И про то, что я один.

Мать пожала плечами.

— Ну и что? Я ей сама говорила. Она во дворе со всеми разговаривает. Ты просто не замечаешь.

Илья не стал спорить. Но он точно помнил, что мать никогда не сидела на лавочке у подъезда. Она всегда проходила мимо, здоровалась и шла домой. Когда она успела рассказать бабушке про давление? Может, и рассказала. Может, он просто не видел. Но осадок остался.

На следующий день во дворе появилось новое лицо. Молодая женщина по имени Оксана, снимавшая квартиру на втором этаже первого подъезда. У неё была маленькая дочка, лет пяти, и муж, который ушёл к другой. Оксана ходила по двору с заплаканными глазами, таскала тяжёлые сумки, ругалась с кем-то по телефону. Прасковья Ильинична подозвала её к лавочке, и они долго о чём-то говорили. Илья наблюдал из окна. Он видел, как Оксана сначала махала руками, потом села рядом с бабушкой, потом взяла конфету. Съела. Ушла домой.

Наутро Оксана вышла во двор с сияющими глазами. Она улыбалась, а рядом с ней шла девочка. Только девочка была не её дочкой. Это была племянница Оксаны, приехавшая из другого города. А сама дочка... Илья слышал потом от соседки, что девочка «уехала к отцу» и что Оксана «так решила, потому что ей тяжело». Но Оксана выглядела счастливой. Слишком счастливой. И её дочь больше никто не видел.

Илья начал вести записи. В блокноте, простом, в клеточку, он записывал даты, имена, что человек просил у бабушки и что потом исчезало. Он не знал, зачем это делает. Может быть, чтобы доказать самому себе, что это совпадения. Может быть, чтобы потом кому-то показать. Но записей становилось всё больше, и совпадений было слишком много.

В конце сентября во дворе появился новый жилец — мужчина лет сорока, по имени Сергей, с собакой, овчаркой по кличке Грей. Сергей был мрачный, неразговорчивый, но с собакой гулял каждый вечер. Прасковья Ильинична подозвала и его. Илья случайно оказался рядом, выносил мусор. Он слышал, как она сказала:

— У тебя, Серёженька, беда — жена ушла. И собака старая. Давай меняться?

Сергей усмехнулся.

— Бабушка, вы что, колдунья?

— Колдунья, — спокойно согласилась она. — А ты не смейся. Бери конфетку.

Он взял. Съел. А наутро Грей пропал. Сергей ходил по двору, свистел, звал, но собаки не было. А сам Сергей через неделю привёл в дом новую женщину. Молодую, красивую, без детей. И выглядел он так, будто с него сняли десять лет.

Илья понял: это не совпадения. Это закономерность.

Он попытался поговорить с матерью. Она выслушала, покачала головой и сказала:

— Илюша, тебе надо отдохнуть. Ты переутомился. Какие-то конфеты, исчезновения... Ты же взрослый мужчина. Не выдумывай.