Илья встал. Ноги у него дрожали.
— Вы чудовище, — сказал он.
— Я не чудовище, — спокойно ответила она. — Я просто старая. И я хочу жить. Разве это грех?
Он ушёл, не попрощавшись. Дома он долго сидел в темноте, не включая свет. Мать уже спала. В окно светил фонарь, и на стене дрожал жёлтый прямоугольник. Илья смотрел на него и думал о том, что сказала бабушка. «Я не чудовище». Может, и не чудовище. Может, она просто голодная. Но от этого было не легче.
На следующий день он пошёл в библиотеку. Он не был там лет десять, с института, но библиотекарша, женщина в очках и с пучком на голове, встретила его приветливо. Илья попросил книги по фольклору. Про банников, домовых, дворовых, про духов места. Библиотекарша удивилась, но принесла несколько томов. Илья сел за стол у окна и начал читать.
Он читал про то, что банник живёт в бане, за печкой, и что его надо задабривать. Что он может запарить до смерти, если рассердится. Что он любит чёрных петухов и хлеб. Что его можно увидеть, если сесть на пороге бани и ждать. Что он стар, как сама земля, и что он не умирает, пока есть место, где его помнят. Илья читал и чувствовал, как всё внутри него сжимается в тугой комок. Всё сходилось. Бабушка не врала. Она действительно была банником. Только теперь она была не в баньке, а на лавочке. И вместо петухов ела человеческие судьбы.
В одной из книг он нашёл старую запись, сделанную, судя по шрифту, ещё в девятнадцатом веке. Там говорилось: «Банник не может взять силой. Только обменом. Кто добровольно отдаст ему свою беду, тот потеряет часть себя. Но кто откажет ему трижды и при этом не забудет своего имени, тот сможет изгнать его из места, если сожжёт его лавку и рассыплет пепел по ветру».
Илья перечитал эту строчку несколько раз. Потом достал блокнот и переписал её от руки. Трижды отказать. Не забыть своего имени. Сжечь лавку. Рассыпать пепел по ветру.
Он не знал, хватит ли у него смелости. Но он знал, что должен попробовать. Потому что иначе бабушка не остановится. Она будет кормиться, пока не съест весь двор. А потом перейдёт на соседний. А потом на весь город. И никто её не остановит, потому что никто не знает, что она такое. Никто, кроме него.
Вечером он вышел во двор с твёрдым намерением. Он подойдёт к ней и скажет: «Я отказываюсь». Один раз. Второй раз. Третий раз. А потом... Потом он что-нибудь придумает. Может быть, подожжёт лавочку. Может быть, найдёт другой способ. Главное — начать.
Но когда он вышел, лавочка была пуста. На ней лежала только конфета. Одна, в золотистом фантике. И рядом с ней — маленькая записка, написанная от руки, корявым почерком: «Илюшенька, не надо. Я тебя пожалею. А ты пожалей мать. Завтра в семь. Я буду ждать».
Илья взял записку. Бумага была холодная, как будто её держали в морозилке. Он смял её в кулаке и пошёл домой.
Дома мать сидела на кухне и держалась за сердце. Лицо у неё было серое, губы синие.
— Илюша, — прошептала она. — Вызови скорую. Что-то мне плохо.
Илья схватил телефон. Руки у него тряслись. Он набрал номер, назвал адрес, потом сел рядом с матерью и взял её за руку. Рука была холодная.
— Потерпи, мам. Сейчас приедут.
Мать посмотрела на него и вдруг улыбнулась.
— Ты не ходи к ней, — сказала она тихо. — К бабке этой. Я знаю, ты ходишь. Не ходи. Она тебя съест.
— Мам, не говори ерунды. Лежи.
— Она мне уже говорила, — прошептала мать. — Что если ты не возьмёшь конфету, она возьмёт меня. Я думала, шутит. А теперь вот... — она задохнулась, — сердце.
