Борисовна - страница 5



— А мороженое можно? Ванильное, в вафельном стаканчике?

Борис Нейман усмехнулся, и его тяжелое лицо на миг стало человеческим.

— Можно. Ты сегодня сделала правильный ход. Заслужила.

Он достал из старого холодильника «Саратов» замерзший стаканчик, и они сидели на кухне, где пахло укропом и картошкой, и ели мороженое, хрустящее льдинками. Отец рассказывал, как в шестьдесят восьмом его чуть не исключили из школы за то, что он на уроке математики доказал учителю, что теорема, которую тот диктовал, работает только в идеальных условиях, а в реальности все идет к энтропии.

— Меня назвали возмутителем спокойствия, — сказал он, облизывая вафельный край. — А я просто был честным. Помни, Злата. В мире, где все врут, честность — это самое тяжелое оружие. Его трудно поднять. Но если ты его подняла… — он не закончил фразу, только дожевал мороженое и пошел мыть кружки.

Злата осталась сидеть на кухне, обхватив колени руками. За тонкой стеной соседи слушали Криса Нормана, в трубе гулял ветер, а у нее в ушах стучало: «Борисовна — это как танк». Теперь ей вдруг захотелось быть этим танком. Не потому, что это красиво. А потому, что это надежно.

В комнате, на столе из красного дерева, доска ждала завтрашнего дня. Ждала крови, ждала новых партий, ждала, когда тяжелые руки Нейманов снова начнут войну на ее пересеченных линиях.

Снаружи, в еще не наступившем двадцать первом веке, уже зрела энтропия. Но здесь, в этой квартире, царил порядок. Тяжелый, брутальный, советский порядок имени Златы Борисовны. И ей предстояло нести его дальше.

Глава 2. Теорема запертой комнаты

Воздух в квартире имел структуру старого бархата — плотный, ворсистый, пропитанный запахами, которые не выветриваются уже шестнадцать лет. Пахло йодом, машинным маслом (отец всегда чинил свои ретро-часы здесь, на подоконнике, хотя в мире существовали нано-сборки, способные собрать хронограф за наносекунду) и, неуловимо, го. Не деревом или камнем, а самой идеей доски, которая, казалось, въелась в обои, как радиоактивное пятно.

Злата Борисовна Нейман стояла на пороге своей бывшей детской, превращенной после смерти отца в гибрид архива и алтаря. Левой рукой она расстегивала тяжелую «молнию» на рукаве кибер-халата, который носила вместо пальто — ткань-хамелеон устало переливалась серым, под цвет утреннего смога за окном. Правая рука, от запястья до кончиков пальцев, была обнажена. Там, где у обычных людей проходят вены, у нее тянулись тонкие, почти невидимые нити миограф-интерфейса — шрамы от вживления, которые пульсировали слабым фосфорическим светом в такт ее дыханию.

Она не включала свет. Свет был лишним.

Доска стояла на специальном столе из черного дуба, который отец вывез из кабинета Академгородка, когда их семью еще «не рекомендовали» покинуть периметр. Гобан из агатового сланца. Камни — не пластик, не композит, а настоящий сланец и ракушечник. Черные камни отца впитывали свет, белые — казались кусочками застывшего времени.

Злата подошла к столу. Пол под ногами скрипнул с интонацией предсмертного вздоха.

Партия была заморожена. Запечатана.

Отец не успел поставить последний камень. Официально: «острая сердечная недостаточность». Скорая приехала через двадцать три минуты, хотя до поликлиники было три квартала. В морге его пальцы, тонкие, с идеально подпиленными ногтями математика, все еще сжимали воздух, словно удерживали невидимую точку на пересечении линий.