Чернеев бор - страница 7

Михайло понял: его просят о помощи. Он не был лекарем, но он знал силу молитвы и простого человеческого тепла. Он завел мальчика в келью – там уже было натоплено, пахло ладаном и сухими травами. Он уложил его на свою лежанку из сосновых веток, накрыл старым чекменем.

– Отче Николае, – молился он так просто, как говорят с близким отцом. – Помоги дитяти. Не ради меня, грешного, а ради отца его, чтобы увидел он свет Господень. Исцели его, чудотворче святый!Михаил встал на колени перед иконой святителя Николая.

Он повернялся, перекрестился и перекрестил лоб мальчика. Потом долго поил его отваром из липового цвета и малинового листа, который заготовил еще осенью. Ребенок уснул. Кутла сидел у порога, не сводя глаз с сына.

Ночь прошла в тишине. А наутро мальчик открыл глаза, улыбнулся и попросил пить. Лихорадка ушла. Кутла, увидев это, пал на колени перед Михаилом и попытался поцеловать его руку. Михаил быстро отстранился, поднял охотника и указал на небо.

– Бог… – сказал он на русском. И добавил на мордовском то, что уже успел выучить: – Шкай(Бог). Шкайсделал.

Кутла долго смотрел на икону в углу. Для него это было новым откровением: Бог этого человека не требовал кровавых жертв, Он исцелял детей через молитву и доброту.

Когда сошел снег и по Цне пошли первые льдины, Михаил почувствовал, что он здесь уже не чужак. Лес принял его, а люди леса стали заглядывать к нему не с рогатинами, а с миром. Но он знал, что это лишь начало. Великая пахота на ниве Божьей только предстояла, и земля эта, заросшая сорняками язычества, требовала еще много пота и слез.

Михаил вышел на берег реки, вдыхая запах пробуждающейся земли. Он взял топор (тот самый, что Кутла вернул ему весной, выловив из полыни) и ударил по сухостойному дереву. Работа началась снова. Он строил уже не просто келью – он строил Дом Божий, Церковь во имя Святителя и Чудотворца Николая.

Собеседник из вечности

Весна входила в мордовские леса тяжело, словно борясь с вековой дремотой чащи. Цна уже взломала лед, и теперь её рокот, полный ярости и жизни, доносился до самой кельи. Михаил стоял на косогоре, прикрыв глаза рукой от яркого, негреющего солнца. Силы его были на исходе – зимовка выпила из него жизнь до капли, оставив лишь прозрачную оболочку, в которой едва теплился дух.

Именно в этот миг, когда тишина леса казалась абсолютной, он услышал шелест шагов. Это не был осторожный шаг зверя или крадущаяся поступь мордовского охотника. Шаги были мерными, тяжелыми и… какими-то мирными.

Из-за поворота тропы вышел старик. На нём была серая, выцветшая от солнца и дождей ряса, подбитая ветхим мехом. В руках он держал длинный посох, а на спине – холщовую суму. Это был иеромонах Пафнутий.

Михаил замер, не веря своим глазам. В этих глухих местах увидеть человека в священном сане было всё равно что увидеть ангела. Старец подошел ближе, остановился и, тяжело дыша, перекрестился на восток.

– Мир дому сему, коли есть в нём мир, – тихо произнес он, и голос его, старческий, но звонкий, пронзил Михаила до самого сердца.

– Отче… Как? Откуда?Михайло пал в ноги старцу.

– Из Волока на Ламе я, чадо. Слыхал небось, о Иосифовом монастыре? Долго шел сюда. Промысл Божий – он ведь идеже хочет водит. Приснилось мне Великим постом, что в Черном лесу, что за Рязанщиной, искра горит, да ветром её задувает. Вот и пошел на свет.

Они сидели у кельи Михаила до самого заката. Монах Пафнутий оказался человеком великой души и простого нрава. Он не стал сразу поучать, а первым делом развязал свою суму. Там, помимо Креста и Евангелия, оказались сухари, немного меда и – о радость! – горсть соли.