Чернеев бор - страница 5

Он вспоминал лица тех, кого покалечил в стычках на Дону. Вспоминал крики, плач полонянок, ярость сабельного боя. Теперь, в этой ледяной тишине, грехи его казались ему черными камнями, тянущими на дно. Он плакал – долго, навзрыд, прижимаясь лбом к холодному земляному полу. Эти ночные воздыхания были его единственным утешением. После слёз приходила тишина – не мёртвая, а живая, наполненная прощением.

Однажды, в самый разгар январских холодов, к нему снова пришли гости.

Михаил сидел у кельи, вырезая из липовой чурки небольшую миску. Снег вдруг скрипнул. Он поднял голову и увидел троих мордовских мужчин. Среди них не было того охотника, что дал ему топор. Эти были моложе, в руках – рогатины, на лицах – недоверие и злоба.

Они окружили его. Один, самый скуластый, в лисьей шапке, начал что-то выкрикивать, указывая на реку. По жестам Михаил понял: они обвиняли его в том, что он «связал» рыбу, что из-за его молитв она ушла на глубину. Язычники верили, что чужак-колдун портит их угодья.

Скуластый шагнул вперед и пнул ногой незаконченную миску. Михаил медленно поднялся. Казачья кровь на мгновение вспыхнула в нем – кулаки сжались сами собой. Он был на голову выше любого из них, и в честном бою раскидал бы их, как щенков.

Но он вспомнил Христа перед Пилатом.

Михаил разжал пальцы. Он низко поклонился мордовским мужчинам, коснувшись рукой снега. Затем он зашел в келью, вынес оставшуюся горсть сушеных ягод и протянул их на ладони вожаку.

Тот опешил. Он ждал драки, ждал страха, но не этого смиренного жеста. Вожак выбил ягоды из руки Михаила, они рассыпались по снегу, как капли крови. Мордвин замахнулся рогатиной, но замер. В глазах Михаила была такая бездонная, тихая жалость к нему, что рука язычника дрогнула.

– Не тронь его, – буркнул второй охотник на своем наречии. – Он немой дух. Таких убивать – беду на род навлекать.

Они ушли, прихватив с собой его топор, оставленный у входа.

Это было тяжелое лишение. Без топора Михаил остался как без рук. Весь вечер он провел в молитве, борясь с обидой.

– Твое, Господи, даю Тебе… – шептал он. – Видать, не заслужил я ещё этот инструмент. Коли надо будет – вернёшь. А нет – так и ветками топиться стану.

В ту ночь он молился особенно долго. А на утро, выйдя из кельи, он увидел на том месте, где рассыпал ягоды, тушу прибитого волка. Шкура была целехонька. Позже он узнал: тот самый охотник, что дал ему топор в первый раз, узнал о «набеге» молодежи. Топор он вернуть не смог – те его забросили в полынью, но прислал добычу в знак почтения к «молчаливому старцу».

Зима продолжалась, но страх перед людьми ушел. Михаил стал потихоньку запоминать слова, которые выкрикивали охотники. Он повторял их про себя, связывая с предметами. Куз— ель, эрьке— озеро… Он еще не знал, что скоро эти слова станут проводниками Слова Божьего.

Великое испытание

Февраль в лесах близ реки Цны выдался лютым. Снега навалило столько, что келья Михаила почти полностью скрылась под белым саваном, лишь тонкая струйка дыма из волокового оконца выдавала присутствие живой души. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а стволы вековых сосен лопались с пушечным громом, разрывая ночную тишину.

Михайло жил теперь в полузабытьи. Запасы его подошли к концу. Последняя горсть сушеной черники была съедена три дня назад. Он пробовал варить сосновую хвою и грызть размоченную березовую кору, но желудок, привыкший к сытной казачьей пище, сворачивался в тугой узел от спазмов. Слабость навалилась свинцовой тяжестью: руки дрожали, когда он пытался подбросить дров в очаг, а в глазах то и дело вспыхивали яркие искры.