Чернеев бор - страница 2

Коряга хрустнула. Михайло ушел в тину по грудь. И тут, в предсмертной тишине, он увидел на кочке серую птицу. Она не улетала, а смотрела на него, склонив голову. Он закрыл глаза и стал молиться – не о жизни, а о том, чтобы Господь принял его дух. И вдруг рука нащупала под водой что-то твердое – не корень, а словно камень или твердый пласт глины. Опершись на него всей силой, Михайло вытолкнул себя из липких объятий смерти.

Выбравшись на сухой бугор, он долго лежал, задыхаясь. Весь в черной жиже, изможденный.

– Живой… – прохрипел он, глядя на небо. – Значит, нужен ещё.

Чем дальше он уходил на север, тем сильнее менялся пейзаж. Степь, вскоре и вовсе уступила место густым дубравам и сосновым борам. Это была земля Тамбовская, а за ней – дикие мордовские пределы.

Однажды, переходя вброд небольшую лесную речку, Михайло остановился посередине потока. Вода омывала его натруженные ноги, смывая дорожную пыль. Он посмотрел на свои руки – мозолистые, широкие.

– Руки казака, – подумал он. – Столько раз они сжимали рукоять сабли. Столько раз наносили раны. Господи, дай этим рукам теперь созидать. Дай им силу не разрушать, а воздвигнуть Тебе дом.

Через три месяца пути, когда холщовая рубаха превратилась в ветошь, а ноги в кровь разбились о дорожные камни, Михайло увидел вдали синюю полосу лесов. Воздух здесь стал другим – густым, пахнущим хвоей и вековой дремотой. Это были земли Шацкие.

Он шел через Кермись, через глухие дубравы, пока не вышел к берегу реки Цны. Здесь, на высоком крутояре, он остановился. Лес вокруг стоял такой плотный, что солнце едва пробивалось к земле.

– Здесь, – сказал Михаил, опуская посох. – Здесь будет моя пустынь. Здесь и умру, не уйду отсюда.

Он нашел поваленную сосну, сел на неё и впервые за весь долгий путь открыл Псалтирь. Лес отозвался на его голос тихим шелестом, словно древние мордовские духи прислушивались к незнакомым словам: «Се удалихся бегая, и водворихся в пустыни…»

Он вышел на светлую опушку, а потом снова углубился в лесную чащу. Здесь свет был иным – зеленым, приглушенным. Пахло прелой листвой и грибной сыростью. Михайлошел, чутко прислушиваясь. Он знал, что где-то здесь, в «черном лесу», живут люди, которые еще не слышали о Христе.

– С чем я приду к ним? – размышлял он, пробираясь через бурелом. – Я не книжник, я не умею говорить красиво. У меня только Псалтирь да вера моя.

Михайлопочувствовал, что именно здесь, среди этих вековых деревьев, и будут его «дворы Господни». Он закрыл книгу и склонил голову в долгой молитве. Он просил Бога не о легкой жизни, а о силе претерпеть всё: и голод, и холод, и ярость язычников, о которой он был наслышан.

Лес стоял здесь такой плотный, что казался непроницаемой стеной. Михайло опустил свою суму на землю.

– Ну, вот и пришли, – сказал он лесу. – Принимай жильца. Будем с тобой вместе Бога славить.

Он нашел небольшую пещерку под корнями вывернутого бурей дуба и устроил там свое первое пристанище. Это была его первая ночь в мордовской земле. Он заснул под мерный шум реки, и во сне ему виделся белый храм, сияющий среди черных сосен, и множество людей, поющих на незнакомом, но радостном языке.

Сень векового дуба

Место, где Михаил решил бросить свой посох, было суровым и величественным. Высокий берег Цны здесь круто обрывался к воде, а над обрывом стоял исполинский дуб, чьи корни, подобные узловатым рукам великана, глубоко впились в землю. Именно под этим дубом, в естественном углублении между корнями, Михаил и устроил своё первое жилище.