Чернеев бор - страница 4

– Руби, Михайло, руби, – приговаривал он под стук топора. – Каждое дерево – это твой обет. Каждая щепа – твоя молитва.

Теперь его быт стал еще строже. Днем – тяжелый физический труд до кровавых мозолей, вечером – долгие бдения. Он ел один раз в день, на закате, размачивая в воде сухарь, который еще оставался в сумке, или горсть лесных ягод. Огонь он разводил редко, боясь привлечь лихих людей, но тепло от работы грело его лучше всякого костра.

Келья его росла. Она была маленькой, два на два сажени, но для Михаила она была просторнее любого дворца. Он вкладывал в неё всё своё покаяние. В одном из углов он соорудил грубый стол и полку для Псалтири.

Иногда он ловил себя на мысли, что лес перестал быть для него враждебным. Белки прыгали по крыше его строящейся кельи, а однажды вечером к нему на поляну вышла молодая косуля. Она долго стояла, глядя, как Михаил тешет порог, и Михаил, затаив дыхание, улыбнулся животному.

– И ты, тварь Божия, пришла на казака поглядеть? – тихо спросил он. – Ну, постой, погляди. Скоро здесь будет место, где не кровь льется, а милость просится.

В эти моменты Михаил чувствовал, что его уход с Дона был единственно верным путем. Теснота в груди прошла. На её место приходило безбрежное, как небо, чувство присутствия Того, Кому он решил посвятить каждый свой вздох.

Белое безмолвие и ледяная купель

Осень в мордовских лесах в тот год выдалась затяжной, слезливой. Река Цна потемнела, стала тяжёлой, как свинец, а по утрам над ней стлался такой туман, что Михаил, выходя из кельи, не видел собственных рук. Но вскоре ударили первые морозы. Земля звеняще застыла, и небо, очистившись от туч, стало высоким и колким.

Михаил успел подвести келью под крышу, плотно законопатив пазы сухим мхом-сфагнумом, который он в избытке собирал на ближайшем болоте. Но двери ещё не было – проём он завешивал тяжёлой медвежьей шкурой, которую нашёл брошенной в лесу (видать, охотники оставили подпорченную).

Зима пришла в одну ночь. Тихая, властная. Навалило столько снега, что молодая сосенка у входа согнулась до самой земли.

Быт Михаила сузился до размеров его крохотной избы. Проснувшись затемно, он первым делом разгребал снег у порога. Мороз кусал за щеки, забирался под ветхий чекмень, но Михайло только крякал, разминая затекшие за ночь мышцы. Внутри кельи тепла было немного – печи он сложить не успел, соорудил лишь каменный очаг из речных валунов, дым от которого уходил в волоковое оконце под потолком.

– Ну, что, кости казачьи? – шептал он, подбрасывая в огонь сухой валежник. – Помнишь, как в походах у костра храпели, вином грелись? Теперь вот – дымом дыши да Бога моли.

Питание его стало совсем скудным. Сухари кончились ещё в ноябре. Теперь его «столом» была сушеная с осени черника, пригоршня орехов да мороженая клюква. Иногда он долбил прорубь в Цне, пытаясь поймать рыбу на самодельную снасть, но чаще возвращался с пустыми руками. Голод стал его постоянным спутником, но странное дело: чем сильнее истощалось тело, тем яснее и острее становился ум.

Молитвенный подвиг его в эту зиму стал суров. Ночью, когда лес вокруг стонал от мороза и деревья трещали, как под ударами топора, Михаил вставал на бдение. Он зажигал единственную восковую свечу (хранил её как зеницу ока) и начинал класть поклоны.

– Господи, помилуй мя, разбойника… Господи, очисти скверну рук моих, кровью омоченных… – шептал он, и пар от его дыхания белым облаком окутывал лик Святителя Николая. Это было небольшое его достояние, доставшееся от старушки матери.