Чернеев бор - страница 6

В один из таких вечеров, когда силы почти оставили его, Михайло сидел на чурбаке, прислонившись спиной к шершавым бревнам стены. Холод пробирался под ребра, вытесняя последнее тепло.

– Ну что, Михайло, – прошептал он пересохшими губами, – вот и пришла твоя истинная воля. В степи-то легко было быть смелым, когда за спиной сотня сабель и в сумке шмат сала. А здесь ты – один перед Богом. Без прикрас. Без званий. Просто прах земной.

Он закрыл глаза, и перед ним, как живые, поплыли картины прошлого. Видел он Дон, сверкающий под солнцем, слышал ржание своего верного коня, запах жареного мяса у походного костра… Искушение было велико. Враг шептал: «Встань, иди назад к людям. В Шацке тебя накормят, дадут тепло, признают за своего. Зачем тебе этот холодный гроб в лесу? Бог и в миру тебя услышит…»

– Прочь от меня, лукавый, – хрипло выдохнул он. – Не за сытостью я сюда шел. Коли судил Господь здесь кости сложить – Его воля. А вспять не поворочу.Михаил встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Он поднялся, шатаясь, и встал на молитву. В ту ночь он не ложился. Он бил поклоны, пока пот не залил глаза, несмотря на холод в келье. Он читал Псалтирь по памяти, слово за словом, вгрызаясь в каждый стих, как в спасительный канат.

– «Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой…»– его голос крепчал, наполняясь не физической, а какой-то иной, внутренней силой.

И в этой молитве случилось маленькое чудо, доступное лишь отшельникам. На рассвете, когда он совсем обессилел, в дверь-шкуру кто-то тихо поскребся. Михаил, думая, что это зверь, осторожно отодвинул край завесы. На снегу, прямо у порога, лежала тушка крупного зайца, еще теплая. Рядом на снегу были видны широкие следы мордовских лыж, подбитых мехом.

Михаил поднял добычу, прижал её к груди и заплакал. Он понял, что те самые язычники, которых он так опасался, теперь потихоньку кормили его, как вороны пророка Илию. Они видели его подвиг, его тишину и невольно проникались уважением к этому странному «русскому богу», который давал человеку силы жить там, где другие умирали.

С этого дня началось его медленное «ученичество». Когда морозы чуть отпустили и солнце стало пригревать сильнее, к его келье стали приходить те двое охотников, что видели его зимой. Они приносили то кусок вяленого лосиного мяса, то сушеную рыбу. Они не заходили внутрь, садились поодаль на бревнах и молча наблюдали за Михаилом.

Михайло, понимая, что Слово Божье нельзя проповедовать без слов человеческих, стал жестами и мимикой выведывать у них названия вещей. Он указывал на дерево, на воду, на огонь.

– Ведь… – вторил Михаил.– Тол(огонь), – говорил охотник, указывая на очаг. – Тол… – повторял Михаил, пробуя слово на вкус. Оно было коротким и жарким, как сама искра. – Ведь(вода), – продолжал мордвин, указывая на реку.

Так, день за днем, он начал складывать в своей голове слова этого сурового народа. Он записывал их угольком на гладких дощечках, чтобы не забыть. Он видел, что мордовские охотники – люди прямые, суровые, но честные. Их «зверонравие», о котором говорили в Шацке, было лишь коркой, за которой скрывались простые человеческие нужды и страхи перед грозными силами леса.

Однажды старый охотник, которого звали Кутла (Михаил наконец узнал его имя), привел с собой маленького сына. Мальчик сильно кашлял, его бил озноб. Кутла смотрел на Михаила с надеждой и страхом, указывая на ребенка.