Девочка и ЭХО (12+) - страница 4

Та же точность. Та же экономия. Тот же лёгкий холодный юмор под поверхностью.

Как у PhoeNIX.

Он попытался вспомнить — кто такой PhoeNIX.

Ник. Способ думать. Четырнадцать лет споров.

Больше ничего.

Никогда не спрашивал. Задавать личные вопросы на форуме, где сидят хакеры?

И теперь пришла мысль.

Простая. Почти невозможная.

Что если PhoeNIX — не человек?

Что если всё это время под этим именем писала сама ЭХО?

Что если четырнадцать лет он спорил сам с собой — только через систему?

Он подождал. Мысль не уходила.

Он выдохнул.

И лёг спать.

Заснуть не получилось.

Он полежал немного, глядя в потолок. Потом встал, пошёл на кухню, сел в темноте.

Налил воды.

Ни о чём конкретном не думал. Еще раз глянул на темные окна.

Потом лёг и уснул.

Утром девятого января он подал заявление об уходе.

Николай Петрович — плотный мужчина с седыми висками и внимательными глазами — оторвался от бумаг. Кивнул.

Макс положил заявление на стол.

Николай Петрович взял его. Прочитал. Поднял глаза.

— По собственному. — Он снял очки и потёр переносицу. — Десять лет работали вместе.

— Николай Петрович, мне предложили место в Петербурге. То, о чём я мечтал со студенчества — разработка ИИ.

Директор вздохнул. Откинулся в кресле.

— Знаешь, я всегда понимал, что ты здесь временно. Такие люди на заводах надолго не задерживаются.

Пауза.

— Когда уезжаешь?

— Поезд в субботу, вскоре после полуночи.

— А отработка? По закону две недели.

Макс напрягся.

Николай Петрович махнул рукой.

— Ладно. Десять лет без единой жалобы.

Он взял ручку. Размашисто подписал.

— Удачи тебе, Максим. Если что не так — знай, мы здесь.

Макс крепко пожал протянутую руку.

— Спасибо. За всё.

— Иди. Иди строй свои умные машины.

Проводы вышли тёплыми и шумными.

Макс не ожидал что будет так больно.

Собирался он быстро — оказалось, что за десять лет почти ничего не накопилось такого, что хотелось бы взять с собой.

На кухне увидел кружку с именем Анны, стоящую на полке.

Взял.

Подержал.

Поставил обратно.

Закрыл дверцу шкафа.

Вечером десятого января он вышел из квартиры.

Не торопясь.

Запер дверь, повернул ключ — и на секунду задержал руку на замке. Как будто что-то ещё можно было вернуть.

Нельзя.

На вокзал он пришёл заранее. Платформа была почти пустой. Мороз щипал лицо, редкие пассажиры стояли, засунув руки в карманы. Вагоны уходили в темноту — длинные, тёплые и незнакомые.

Поезд тронулся уже далеко за полночь, одиннадцатого января.

Медленно. Почти незаметно.

За окном уплывал Новосибирск — огни, заснеженные крыши, знакомые очертания.

На экране телефона появилось сообщение: Счастливого пути, Макс.

Он улыбнулся и убрал телефон в карман.

Дорога заняла почти двое суток.

Где-то в середине пути он поймал себя на мысли: он едет не в другой город. Он едет в другую версию своей жизни.

Почти не спал.

Смотрел в окно. Читал. Пытался думать — и мысли снова и снова возвращались к одному.

К ней.

К одному моменту.

Поздний вечер. Кухня. Он случайно бросает взгляд — и видит её стоящей перед высоким зеркалом, расчёсывающей волосы. Медленно, как будто у неё есть весь мир и всё время. Случайный взгляд, который он не смог отвести. Острое, тихое чувство — смесь восхищения и чего-то ещё, что отзывалось ноющей болью где-то между большим и указательным пальцами левой руки.

Вроде бы отпустил.

Но образ не отпускал.

Он взял телефон.

— Я всё ещё люблю её, ЭХО. Я понимаю умом — что всё закончилось. Но я не могу представить себе, что полюблю кого-то другого.