— У вас три секунды, — добавила я. — Потом я просто уйду, и вы потеряете всё.
Я считала про себя. Раз. Два. Три. Я уже собиралась развернуться и уйти, когда из тени вентиляционной шахты выступила фигура. Мужчина в длинном тёмном плаще, с всклокоченными волосами и щетиной, делавшей его лицо похожим на маску. В руке он сжимал бинокль. На поясе висела кобура. Он двигался с уверенностью человека, который привык к опасности, который провёл на улицах этого города больше лет, чем я живу на свете.
— Неплохо, — сказал он хриплым, прокуренным голосом. — Для дилетантки.
— Для кого? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.
— Для той, кто только что сорвала трёхнедельную операцию отдела по борьбе с имущественными преступлениями, — ответил он, шагнув вперёд, на свет.
Теперь я могла разглядеть его лучше. Лет пятьдесят. Уставшее, изрезанное морщинами лицо. Глаза — холодные, серые, как ноябрьское небо. Взгляд цепкий, изучающий, недоверчивый. Он смотрел на меня так, как смотрят на диковинного зверя в зоопарке — с любопытством, смешанным с опаской. Я чувствовала, как он пытается меня раскусить, понять, что я такое, откуда взялась и на что способна.
— Вы, должно быть, капитан Маркус, — догадалась я.
Он удивлённо поднял бровь.
— Мы знакомы?
— Заочно, — пожала я плечами. — Я иногда слушаю полицейскую волну. О вас там нелестно отзываются подчинённые.
Это была правда. Я часто настраивала свой маленький приёмник на частоту полицейских переговоров, слушая их болтовню, их шутки, их жалобы. Это был мой способ держать руку на пульсе города, знать, что происходит внизу, где кипит обычная жизнь. Имя капитана Маркуса всплывало в этих разговорах регулярно, и всегда в контексте, который не предвещал ничего хорошего. Суровый, упрямый, недоверчивый — так описывали его подчинённые. Человек старой закалки, который не верит в прогресс, в интуицию и, уж конечно, в людей-кошек.
Он хмыкнул. То ли оценил шутку, то ли принял её за оскорбление. Его рука небрежно легла на кобуру. Жест был машинальным, отработанным годами службы, но я заметила его мгновенно. Он был готов выхватить оружие в любую секунду, если я покажусь ему опасной. Забавно. Неужели он думает, что его пистолет сможет меня остановить?
— Значит, ты — та самая «Чёрная Кошка», о которой болтают в барах? — произнёс он, растягивая слова. — Загадочная мстительница в маске?
— Маску я не ношу, — ответила я, позволяя себе лёгкую усмешку. — Она мешает обзору.
— Брось мне бумажник, — приказал он.
— Это ещё зачем?
— Это вещественное доказательство. И ты только что позволила преступнику скрыться, что делает тебя его соучастницей.
Я рассмеялась. Искренне, звонко. Мой смех разнёсся по крыше, отражаясь от стен и теряясь в шуме ветра. Смеялась я потому, что обвинение было настолько абсурдным, что не заслуживало даже гнева. Я — соучастница? Я, которая только что рисковала жизнью, гоняясь за этим щенком? Я, которая поймала его и могла бы сдать полиции, но вместо этого проявила милосердие?
— Капитан, вы серьёзно? Я поймала его, а вы наблюдали из-за угла со своим биноклем, как старый извращенец. И теперь обвиняете меня?
Он побагровел. На его скулах заходили желваки, а глаза сузились до щёлок. Я попала в точку. Ему было стыдно за то, что он бездействовал, пока я делала его работу. И этот стыд превращался в злость, которую он вымещал на мне.
