— Говори, — попросил он.
Леонид подался вперёд.
— Зачем ты просишь не заканчивать?
Ответ пришёл так тихо, что Глеб нагнулся к колонке:
— Тихо.
— Что тихо?
— Потом.
Леонид посмотрел на брата.
— Боишься, что потом будет тихо?
— Ты ему ответы не подсовывай, — сказал Глеб.
Леонид закрыл рот и откинулся в кресле. Раньше Глебу нравилось выигрывать такие маленькие столкновения. Брат успевал навязать разговору форму — Глеб её ломал, и несколько секунд никто не мог пользоваться ею против него. Сейчас удовольствие не пришло. В колонке всё ещё кто-то пытался договорить.
— Скажи сам, — произнёс Глеб. — Как умеешь.
Шуршание стало ниже. Из него проступили два коротких звука, больше похожих на слоги, чем на слова. Глеб ждал. Когда стоишь возле незнакомого ребёнка, которому трудно застегнуть молнию, тоже нельзя сразу хвататься за замок: неизвестно, помощи он ждёт или возможности закончить самому.
— Меня... — донеслось из колонки. — Мало.
Леонид резко выдохнул.
— Тебя стало мало, когда я сказал, что мы должны перестать ссориться?
Глеб повернулся к нему.
— Он этого не сказал.
— Я спрашиваю.
— Ты опять спрашиваешь так, что осталось согласиться.
— А как, по-твоему, надо?
В колонке треснуло, словно кто-то быстро провёл пальцем по ребристому пластику. Глеб вспомнил отцовскую расчёску, на которой они в детстве пытались играть через бумагу. Он не хотел вспоминать это сейчас и всё равно услышал в звуке то же неумелое усилие.
— Согласиться, — повторил голос.
Леонид замер.
— Что?
— Не надо.
Некоторое время они стояли по разные стороны ящика. Потом Глеб перевёл взгляд на красный огонёк и выключил питание.
Это вышло раньше, чем он решил. Большой палец нашёл клавишу, нажал; привычный щелчок закончил действие, которое ещё можно было обсуждать.
Леонид встал.
— Глеб.
— Что?
— Зачем?
— Проверить.
Брат смотрел так, будто он только что сделал что-то грубое при постороннем человеке.
Глеб опустил глаза на руку. Красный огонёк погас, но блок продолжал еле слышно гудеть: небольшой звук шёл из корпуса, уже без колонки, и постепенно стихал. Глеб подождал, пока он совсем исчезнет, затем нажал клавишу снова.
Огонёк загорелся со второй попытки.
Первым вернулось шуршание. Потом послышалось:
— Не надо.
Леонид сел обратно в кресло, словно ему подрезали ноги.
Глеб продолжал держать палец на клавише, хотя это уже ничего не меняло.
— Ты сейчас пропадал? — спросил он.
— Не... — Голос оборвался. — Надо.
— Я понял. Я спрашиваю, ты слышал, что мы говорили, пока было выключено?
Леонид поднял голову.
— Мы ничего не говорили.
Глеб убрал руку от блока.
Он и сам знал, что не говорили. На работе ему пришлось бы начать сначала: выбрать понятный признак, не менять два условия разом, не принимать за проверку движение, которое совершил от нетерпения. Только на работе из колонки не просили остановиться.
Леонид взял телефон. Выбрал последнюю запись, коснулся значка отправки и повернул экран к Глебу.
— Куда тебе?
Брат назвал номер, хотя знал, что Леонид может взять его у матери. Произносить цифры оказалось странно. Он впервые за много лет говорил Леониду, как его найти, и тот внимательно вносил каждую цифру, не перебивая даже знакомый код.
Телефон у Глеба коротко завибрировал. Пришёл звуковой файл без подписи.
— Отправлю Кудриной, — сказал он.
Леонид помедлил.
— Она надёжная?
— Иногда опаздывает. И инструмент не возвращает, пока не спросишь.
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
