Толкнул точно — в проём, туда, где зияло тёмное жерло воздуховода. Маркус взмахнул руками, попытался зацепиться, но пальцы скользнули по гладкому металлу. Он полетел в темноту, кувыркаясь, и последнее, что он увидел, — силуэт доктора Кляйна на фоне бирюзового света, с поднятой рукой, словно дающего благословение.
Затем — удар.
Голова. Острая, ослепительная вспышка боли. И тишина.
Алексей Киреев не любил центральную ось.
Когда-то, в другой жизни, невесомость была для него источником радости — чистого, почти детского восторга. Он помнил свой первый полёт, помнил, как парил в учебной камере, раскинув руки, и чувствовал себя птицей. Помнил, как они с Дэвидом и Каей, во время миссии «Дедал-4», устраивали чехарду в отсеке для хранения грузов: оттолкнёшься от стены, пролетишь метров десять, перехватишься за поручень и отправишь следующего. Они тогда смеялись так, что слышно было, наверное, по всей станции.
Теперь невесомость напоминала ему только о том, что он потерял.
Алексей сидел в тесной каморке инженерного отсека, в жилом модуле, где искусственная гравитация прижимала тело к креслу не хуже земной. Он смотрел на экран, разбитый на шесть окон: данные телеметрии — давление в контуре охлаждения, температура реактора, уровень кислорода в отсеках, показания вибродатчиков. Цифры ползли по правому краю, монотонно обновляясь каждые две секунды.
Норма. Всё в норме. Так было вчера, так было позавчера, так было все четыре года его вахты на «Гелиосе-7».
Он поднял руку, потёр усталые глаза. Пальцы пахли машинным маслом и металлической пылью — привычный запах, ставший за эти годы частью его самого. На тыльной стороне ладони — свежая царапина: вчера зацепил о край панели, когда менял фильтры в системе очистки воды. Царапина не болела. Почти ничего не болело.
Это было неплохое чувство — отсутствие боли. Физической, по крайней мере.
Он перевёл взгляд на фотографию, приклеенную к краю монитора. Старый снимок, выцветший по краям, с потрескавшейся глянцевой поверхностью. На нём — трое: он сам, десять лет моложе, с лицом, не тронутым ни сединой, ни цинизмом; Дэвид, вечно улыбающийся, с рыжей копной волос, развевающихся на ветру — снимок был сделан на Земле, на стартовой площадке, за день до запуска; и Кая — сосредоточенная, серьёзная, с планшетом в руках, смотревшая не в объектив, а куда-то в сторону, на горизонт.
«Дедал-4».
Он не знал, зачем хранил эту фотографию. Может быть, как напоминание. О том, что было. О том, что потеряно. О том, что уже никогда не вернётся.
Внезапно экран мигнул.
Алексей моргнул, подумав, что это усталость. Но нет — через секунду мигание повторилось, и в правом нижнем окне, том, что отвечало за мониторинг жизненных показателей членов экипажа, вспыхнул красный маркер.
Он наклонился ближе, вглядываясь в номер.
М-6. Маркус Кейн. Аварийный сигнал.
— Какого... — пробормотал Алексей, потянувшись к клавиатуре.
Сигнал шёл от браслета Маркуса. Он активировался вручную — кто-то нажал кнопку. Или автоматически, если датчики зафиксировали резкое изменение физиологических параметров: ускорение пульса, скачок давления, удар.
Алексей развернул карту станции. Точка Маркуса мигала в секторе биолаборатории, в центральной оси. Сектор Б.
Он потянулся к коммуникатору.
— Киреев вызывает Кейна. Маркус, ответь.
Тишина.
— Маркус, это Киреев. Твой браслет активировался. Ты в порядке?
Тишина.
