Читать онлайн Виктор Алеветдинов - Глоткоград

Курьер сидел в ремонтном кресле, широко открыв рот, и пытался объяснить, что думает о своём работодателе. Получалось плохо. На каждую попытку дешёвый ротник отвечал раньше него.

— Компания ценит вашу готовность к развитию, — произнёс курьер чужим спокойным голосом. Он зажмурился, стукнул ладонью по подлокотнику и снова набрал воздух.

— Благодарю за справедливое взыскание, которое поможет мне стать внимательнее.

Кирилл Обрыв поднял его подбородок и подсветил место под языком. Имплант стоял криво. Слева ткань уже покраснела, а проводящий лепесток прижимался к нерву сильнее нормы. Так ставили ротники в салонах у транспортных станций. Низкая цена включала обещание, что боль входит в адаптационный период.

— Не дёргайся, — сказал Кирилл. — Ещё раз прикусишь щуп, заплатишь за новый.

Курьер послушался. На его шее мигал служебный жетон доставки. Рядом с именем горела жёлтая отметка: «Нарушение клиентской доброжелательности». За отметкой шёл таймер. Через сорок две минуты штраф становился окончательным.

Кирилл подцепил край ротника и вывел журнал замен. За сутки устройство исправило семьсот тринадцать высказываний. Просьбу о перерыве превратило в согласие продолжить маршрут, жалобу на боль — в запрос на улучшение шага. Последней стояла благодарность за штраф.

— Жуйка бесплатная? — спросил Кирилл.

— По акции, — ответил ротник. — Работодатель заботится о доступности качественной речи.

Курьер показал три пальца. Три месяца без оплаты, потом аренда. Снять имплант без разрешения работодателя нельзя: он числился частью формы.

— Сначала дают голос бесплатно, потом берут деньги за язык.

Он замкнул два контакта. На экране пошёл отсчёт трёх минут.

— Три минуты сырца. Говори только то, за что готов отвечать сам.

Курьер провёл языком по губе. Он привык ждать подсказку и не сразу начал.

— Двадцать восемь адресов за два часа. Я опоздал на девять минут, а эта дрянь сама сказала, что штраф справедливый.

Он выругался. Служебный жетон пискнул и показал новое удержание.

— Вы сказали, можно.

— Говорить можно. Последствия твои.

Курьер посмотрел на таймер. Времени оставалось мало.

— Тогда зачем?

— Чтобы в журнале осталось, что ты был против.

Он наговорил жалобу прямо в жетон. Сбился, повторился, зато не поблагодарил работодателя. Когда сырой режим закончился, ротник добавил:

— Пользователь ценит возможность быть услышанным.

— Вот это убери.

— За удаление благодарности нужна лицензия.

— А если снять ротник? — спросил курьер уже на пороге.

— Без ротника тебя уволят. Потом слетит страховка, а дома Верхнего слоя перестанут пускать.

Курьер закрыл рот. Устройство ничего не добавило.

Кирилл вымыл щуп и протёр кресло. Мастерская занимала служебный киоск у старой станции. За стеной шли городские кабели, связь работала рывками. Кирилл платил именно за это.

На двери горело: «РЕМОНТ РЕЧИ». Ниже висела бумажка: «За искренность мастерская ответственности не несёт».

Дверь открылась раньше, чем Кирилл успел убрать инструменты. Женщина вошла без записи. Её светлое пальто с защитой от городской пыли стоило дороже мастерской. Она остановилась у порога, проверяя адрес.

— Кирилл Обрыв?

— Для налоговой такого человека нет.

— Я не из налоговой.

— Это все говорят до первого счёта.

Она не улыбнулась. Кирилл заметил красную полосу на её большом пальце. Кожа была содрана у ногтя. Женщина постоянно тёрла палец, но перестала, когда поняла, что он смотрит.

— Меня зовут Анна Вольская. Мне сказали, вы восстанавливаете речевые слепки.

— Не восстанавливаю. Иногда вытаскиваю то, что сервис решил не показывать.

— Мне нужно именно это.

Она положила на стол чёрный контейнер. На крышке стояла серебряная метка мемориального сервиса «Продолжение». Кирилл не тронул контейнер.

— Откуда адрес?

— Его дал человек, который не хочет, чтобы вы знали его имя.

— Значит, он умнее нас обоих.

Анна провела взглядом по камере над дверью. Камера была отключена, но провод Кирилл оставил на виду. Клиенты меньше нервничали, когда видели привычный глаз.

— Мой муж умер вчера утром, — сказала она. — Во время обновления «Язычка».

— Тогда вам в клинику, — сказал Кирилл и подвинул контейнер обратно.

— Клиника признала процедуру штатной.

— В суд.

— Суд признал последнюю фразу нестабильной.

— Значит, к юристу.

— Юрист прислал меня к вам.

Кирилл насторожился: юристы редко отправляли людей в Низ, если не хотели получить результат, которого нельзя запросить официально. Кирилл сел напротив.

— Что сказал ваш муж? — спросил он, кивнув на контейнер.

— Официально он согласился передать свою долю в компании семейному фонду. После этого умер. — Анна коснулась крышки, но не открыла её.

— А неофициально?

— Не знаю. Поэтому я здесь.

— Если его фраза признана нестабильной, она не имеет силы. Доля останется в наследственной массе.

— Нет. Система предложила восстановленную версию.

Она вывела документ. Сервис предлагал обычный «Смысловой итог» и более дорогую «Последнюю волю». За «эмоционально достоверное завещание» просили почти вдвое больше.

— Доплата за достоверное горе?

— За подтверждение, что состояние умершего соответствовало намерению.

— Раньше родственники спорили после смерти. Теперь спор оплачивается заранее.

— Я уже оплатила проверку, — сказала Анна и убрала документ.

— И что проверили?

— Что Павел испытывал нестабильность. Поэтому сервис вправе выбрать формулировку, наиболее близкую к его долгосрочным интересам.

— То есть к интересам тех, кто оплатил сервис.

— Оплатила я.

— Тогда зачем вам другой ответ?

— Потому что восстановленная фраза передаёт всё фонду. Фонд контролирует совет компании. Совет возглавляет человек, которого Павел собирался снять.

— А вы что теряете?

— Деньги.

— И возможность защитить его дочь, — добавила Анна.

«Вольск-Капитал» владел транспортными сетями Верхнего слоя. Дочь Павла от первого брака после семейного иска исчезла из открытых профилей.

— Ей девятнадцать, но фонд контролирует лечение и счета, — сказала Анна. — Получит долю — продлит опеку.

— Павел мог изменить это раньше.

— Мог. Он считал, что успеет.

Кирилл открыл контейнер. На прозрачной пластине хранился речевой слепок. Он связывал звук с движениями речевого аппарата и подсказками импланта. Иногда по нему удавалось восстановить намерение до коррекции.

На пластине мигала метка собственности. Считать её без разрешения было нельзя.

— Оригинал?

— Да.

— Семейный доступ не разрешает выносить сырец.

— Вы откажетесь?

Контейнер запечатали после смерти Павла. Семь часов назад Анна забрала его из сервиса. Для богатой вдовы она действовала быстро. Для человека, который боялся за девчонку, — нормально.

— Здесь не открою, — сказал он. — Нужен изолированный салон.

— У меня есть.

— Конечно.

Салон Анны находился двумя уровнями выше, в доме с проверкой речевого рейтинга. Вентиляция убирала запахи ещё до того, как они доходили до коридора.

На входе лифт запросил цель визита. Двери оставались открыты.

— Ремонт.

— Формулировка может создавать ощущение неисправности владельца помещения, — ответил лифт. — Выберите: консультация, сопровождение или улучшение.

— Ремонт.

— Техническая консультация по семейному устройству, — сказала Анна, приложив ладонь к панели.

— Благодарим за бережную формулировку, — сказал лифт и повёз их вверх.

— У вас так каждый раз?

— Обычно люди выбирают из предложенного.

— Поэтому и каждый раз.

Салон был комнатой без окон. У стены стоял мемориальный экран, рядом — кресло, считывавшее реакцию родственника на последние слова.

Кирилл поставил на стол свой блок. Корпус был старым, с настоящими разъёмами и ручными выключателями. Анна посмотрела на него с сомнением.

— Он безопасен?

— Нет. Поэтому он делает то, что я ему говорю.

Он отключил салон от внешней сети через панель управления. Экран сразу вывел предупреждение о потере поддержки. Анна подтвердила временное снижение качества услуг. Потом система потребовала объяснить причину. Кирилл выдернул оптический шнур.

— Теперь причина понятна.

Он вставил пластину в считыватель. Красная рамка собственности развернулась в замок. Анна приложила палец. Сканер не распознал палец из-за крови у ногтя. Она использовала другую руку.

На экране появилось больничное лицо Павла. Внизу шла строка: «Биологическое сопровождение завершится через сорок одну секунду».

— Это обязательно показывать?

Кирилл убрал изображение и оставил звук. Официальный слой был чистым. Павел говорил медленно, без одышки:

— Подтверждаю передачу принадлежащих мне активов в семейный фонд. Решение принято добровольно и соответствует моим долгосрочным интересам.

В конце прозвучал мягкий сигнал юридической фиксации. Анна стояла за спиной Кирилла, и её дыхание стало чаще.

— Это его голос, — сказала она.

— Голос его. Фраза пока ничья.

Кирилл увеличил участок перед первым словом. Имплант начал формировать согласие за семьсот миллисекунд до движения языка — слишком рано для обычного ротника. Система ждала, пока тело перестанет сопротивляться. В моторном слое Павел пытался говорить, но ротник уже выдавал готовый текст.

— Можно очистить?

— Можно испортить. Очистить попробуем потом.

Кирилл разделил сигнал на две части. В одной оставил работу импланта. Во второй усилил движение гортани, которое официальный фильтр отметил как «непроизвольный шум».

Сначала они услышали только воздух. Потом сложились два слова.

«Не надо».

— Ещё раз, — сказала Анна, опираясь ладонью о стол.

Кирилл повторил. Павел действительно пытался сказать «не надо» за мгновение до официального согласия. Ротник перехватил импульс и продолжил фразу от его имени.

— Этого хватит для суда?

— Суд спросит, понимал ли он смысл. Потом сервис покажет, что понимал. Нам нужен полный сырец.

Он снял юридическую дорожку и открыл слой, который обычные программы не выводили. Там хранились отброшенные попытки речи. Большинство состояло из обрывков. Павел несколько раз начинал одно слово, но имплант гасил движение языка.

Кирилл слушал в наушнике. На четвёртом повторе различил фразу и остановил запись.

— Что?

Он не ответил. Увеличил громкость и вывел звук на комнату.

Павел дышал тяжело. Официальный голос в это время продолжал говорить о долгосрочных интересах. Под ним шёл сбитый шёпот:

— Это не мой рот.

Анна не двинулась. Кирилл запустил следующие две секунды.

— Сними его с меня.

Последнее слово оборвалось. После него прошёл короткий импульс, похожий на щелчок выключателя.

Кирилл вернул участок и проверил спектр. Сигнал находился не в звуке. Он шёл по служебному каналу ротника и был записан вместе с нервной реакцией.

— Вы это знаете?

— В гражданском «Язычке» такого нет.

— А где есть?

— В закрытых моделях. Их используют в корпоративных испытаниях и служебных контурах.

— Павел ставил обычное обновление.

— Обычное обновление не должно выдавать такую команду.

— Какую команду? — спросила Анна, наклоняясь к экрану.

— Пока не знаю.

Пятнадцать лет назад похожим импульсом закрывали спор между двумя речевыми моделями. Сигнал выбирал одну версию и помечал остальные как шум. Тогда его использовали только в лаборатории. Кирилл сам предлагал не выпускать этот контур наружу.

На миг ему показалось, что под шёпотом Павла есть ещё один голос. Женский. Он вернул запись, но услышал только дыхание и служебный импульс.

Лена иногда произносила его имя именно так — сначала почти без звука, потом с нажимом на второй слог. Память подставляла знакомое в любой шум. После её смерти Кирилл научился не доверять первому совпадению.