— Сейчас, — скомандовал я. — Быстро.
Я сполз с крыши «Шевроле». Осторожно, на животе, ноги свесил с края. Ноги коснулись капота — скользкий, мокрый металл. Спрыгнул на асфальт. Колени подогнулись от удара, но я удержался. Даша спустилась за мной
Подъезд. Пятнадцать метров. Мы побежали. Тихо, насколько это возможно, когда бежишь по асфальту в ботинках, с обрезом и ледорубом. Сирена Мазды перекрывала наши шаги, голоса, перекрывала наше дыхание, перекрывала всё. Пятнадцать метров, которые днём раньше я прошёл бы за десять секунд, сейчас растянулись в бесконечность, потому что каждый шаг мог быть последним, если кто-то из жрунов обернётся и увидит, что добыча убегает.
Никто не обернулся. Сирена держала их, как магнит держит железные опилки.
Дверь подъезда. Я дёрнул ручку. Открылась. Мы влетели внутрь.
Подъезд. Темнота. Тишина после сирены, которая билась снаружи, за дверью, за стенами, приглушённая, далёкая, но живая. Лестница. Я повернулся и занялся закрытием двери, толкнув Дашу в сторону квартиры, тут она мне не нужна. Через две минуты я уже быстро поднимался вверх по ступеням, перешагивая через две, ноги болели, но несли. Даша ждала в прихожей с открытой дверью. Я зашёл, закрыл за собой.
Сирена. Через стены, через окно, через бетон и обивку — сирена Мазды доносилась сюда, приглушённая, далёкая, но живая. Она выла и выла, и жруны стояли вокруг неё и били, и она выла от ударов, и они били снова. Цикл, который я спроектировал на крыше чужой машины, работал.
Я прислонился спиной к двери. Сполз на пол. Ноги не держали. Руки тряслись, мелко, и я не мог остановить дрожь, и не пытался, потому что дрожь — это тело, которое сбрасывает адреналин, и мешать ему — хуже. Обрез лежал на коленях, тёплый, пустой, бесполезный. Ледоруб положил на пол, рядом, рукояткой к руке. Привычка.
Даша стояла у стены напротив. Смотрела на меня. Дышала тяжело, рот открыт, грудь ходила ходуном, она прижимал а руку к плечу.
— Промой руку и приложи к ней что-то чистое, — сказал я, показав в сторону ванной.
Она кивнула и пошла туда.
Сирена за окном продолжала выть. Тише, чем минуту назад. Может аккумулятор садился. Может жруны разбили динамик. Может мне казалось, и звук был тот же, просто уши привыкли, и мозг отодвинул его на задний план, как отодвигают шум холодильника, к которому привык.
Я сидел на полу, спиной к двери, и дышал. Мы были живы. Мы были дома. Припасы лежали во дворе, пустой УАЗ ждал своего часа. Кошка бегала где-то в тумане. Мазда орала.
Бусины в кармане пульсировали. Оранжевая и зелёная, рядом, в одном пакетике. Два маленьких сердца, которые стучали в ритме моего.
Сирена замолкла. Резко, на полуноте, как обрывают предложение. Аккумулятор сел или провод оборвался, или динамик разбили окончательно. Тишина вернулась в квартиру, плотная, ватная, и в ней я слышал только своё дыхание и далёкое шарканье ног по асфальту двора через приоткрытое окно. Шарканье удалялось — они расходились, медленно, бессмысленно, потому что звук кончился, и держать их было нечем.
Даша вышла из ванной, прижимая царапину маленьким полотенцем. Она села на кровать, подтянула колени. Посмотрела на меня.
— Прости меня. Что теперь делать? — спросила она.
Я закрыл глаза. За веками было темно и тихо, и мир на секунду стал маленьким и простым — темнота, дыхание, тишина.
— Завтра попробуем снова.
***
Утро пришло без звука.
