Я открыл глаза и не понял как уснул. Серый свет сочился через газету на окне, тусклый, ровный, без направления — ноябрьское утро, которое не знает, где солнце, и не хочет знать. Я не мог определить время — ноябрь, туман, разницы между семью утра и десятью утра почти нет. Часы показали восемь тридцать семь.
Я сел. Спина ныла, каждый позвонок отдельно, как клавиши расстроенного пианино. Шея не поворачивалась — заклинило от того, что спал сидя, привалившись к стене, в неудобной позе, которую тело выбрало, когда усталость победила и сознание отключилось.
Даша спала на кровати, на боку, лицом к стене. Раненая рука поверх одеяла, полотенце сползло, и я видел царапину — длинную, красную, припухшую, но чистую, без гноя, без воспаления. Дыхание ровное. Она спала по-настоящему, я видел по тому, как подёргивалось веко, быстрые движения под закрытыми глазами, фаза сна, которую не подделать. Ей снилось что-то.
Я встал и прошёл на кухню. Босые ноги по холодному линолеуму, каждый шаг — укол холода от пяток вверх. Зажёг конфорку — газ пошёл с тихим шипением, пламя низкое, синее, с жёлтыми кончиками.
Поставил кастрюлю с водой, бросил горсть риса. Пока вода грелась, подошёл к окну. Отодвинул газету на сантиметр. Ровно настолько, чтобы видеть двор, и не настолько, чтобы кто-то снаружи увидел движение в окне.
Двор.
Туман стоял, но жиже, чем вчера. Видимость метров двадцать, может двадцать пять. Силуэты домов напротив проступали через молоко, как фотография, которую проявляют в ванночке. Парковка — машины на своих местах, мокрые, серые, знакомые.
Мазда Ирины Витальевны стояла с разбитым лобовым стеклом, вмятинами на капоте и оторванным зеркалом. Они потрудились над ней ночью. Красная краска содрана до металла на водительской двери, царапины глубокие, в несколько слоёв так, как скребли ногтями по металлу часами. Лобовое — паутина трещин с дырой посередине, через которую торчало что-то, может рука, может ветка. Аварийки не мигали — аккумулятор мёртв окончательно. Мазда стояла мёртвая, избитая, как боксёр после двенадцати раундов, и мне стало жаль её, глупо и не к месту, как бывает жаль вещи, которые спасли тебе жизнь и заплатили за это.
Жрунов во дворе я насчитал штук тридцать, близко стоящих к траектории моего пути — всего четыре. Неплохо. Все остальные успели разбрестись.
Один стоял у мусорных баков, покачивался. Мужчина, в рабочей куртке, сапогах. Лицом к бакам, спиной ко мне. Покачивался ровно, как маятник, и руки свисали, и голова была опущена, и он мог стоять так до вечера, до завтра, до следующей недели.
Второй стоял у лавки у подъезда. Как пенсионер, который вышел подышать утренним воздухом. Куртка, шапка, ботинки. Обычный человек у лавки, если не смотреть на лицо, на жёлтые глаза, на рот, из которого свисала нитка слюны.
Третий медленно шёл вдоль дома, вдоль стены, касаясь её плечом. Шёл и касался, как слепой, который ведёт рукой по стене, чтобы не потерять направление. Женщина, в пальто, волосы распущенные, мокрые. Шла и шла, и стена направляла её, и она дойдёт до угла, и упрётся, и повернёт, и пойдёт вдоль следующей стены, и так по кругу, по периметру дома, бесконечно.
Четвёртый — у края парковки, мог бы быть столбом, или деревом, или мусорным контейнером. Но стоял, и покачивался, и столбы не покачиваются.
Четверо, но по факту — тридцать. Вчера была толпа. Разбрелись за ночь, разошлись по дворам, подъездам, переулкам. Крик и сирена стянули их к нам, а когда звук кончился — они ушли на следующий. Жруны не запоминают место. Они идут на звук и запах, а когда источник пропадает — уходят к новому. Как вода, которая стекает к низшей точке, а когда дырку затыкают — растекается обратно.
