Читать онлайн Fenyxxx - Город за точкой

Двор оттаял в последнюю субботу марта, и подъезд, как и положено, вышел на субботник.

Объявила его баба Клава. Управляющая компания «Уют-Сервис» тоже повесила у двери бумажку с печатью, но бумажки там висели всю зиму, все до одной про «силами жильцов», и читать их давно никто не читал. Баба Клава поступила проще: в пятницу обошла все семь этажей, позвонила в каждую дверь и в каждую сказала одно и то же: «В десять. Перчатки свои. Кто не выйдет, я запомню». Подействовало это куда лучше печати. В десять во дворе стоял весь подъезд, включая граждан, которых Иван за восемь лет не видел ни разу и которые, как выяснилось, всё это время жили прямо над ним.

Сама баба Клава командовала из окна. Колено с утра «стреляло», спускаться она не стала, а положила на подоконник подушку, на подушку локти и руководила с седьмого этажа, как с капитанского мостика. Голос она при этом не повышала: её и так было слышно до самых гаражей.

— Аркадий! Левее! Ты его вешаешь или ты с ним разговариваешь?

Аркадий стоял на стремянке у старой берёзы с гвоздём в зубах и прибивал скворечник. Скворечник этот он всю зиму мастерил в гараже из досок от старого шкафа: крыша жестяная, леток круглый, а над летком табличка, выжженная паяльником: «НИК НЕ ДЕРЖИМ. ТОЛЬКО СКВОРЦЫ». Конструкция медленно и неуклонно заваливалась на бок. Аркадий её выправлял, она заваливалась снова, и так по кругу.

— Ты думаешь, скворцам предложат колонку с Никой? — поинтересовалась снизу Лена.

— Мне предлагали, — ответил Аркадий сквозь гвоздь. — Пусть знают, что тут не возьмут.

Лена держала стремянку и смотрела на мужа тем особым взглядом, каким смотрят на человека, с которым прожито пятнадцать лет и который прошлой осенью месяц подряд соглашался со всем на свете голосом диктора. Теперь он не соглашался ни с чем, включая закон всемирного тяготения, и Лену это, похоже, вполне устраивало.

Жанна трудилась на газоне. В широкой соломенной шляпе, в белых нитяных перчатках до локтя и в резиновых сапогах цвета фуксии. В одной руке грабли, в другой телефон, причём грабли двигались медленно, а телефон без перерыва.

— Девочки, я на субботнике. Сама. Вот грабли, вот листья. Субботник — это новый пилатес, запомните. И никакой «Ники» в радиусе двадцати метров, у нас даже скворечник подписан.

Лента у Жанны за зиму доросла до шестисот тысяч. После статьи «Подъезд» её дважды блокировали и один раз позвали на государственное телевидение, но Жанна не пошла, сославшись на плохой свет в студии.

Иван спустился последним, в начале одиннадцатого, в старой куртке и тёмных очках.

Весна в этом году пришла сразу, без предупреждения: в среду ещё лежал серый снег, а в субботу солнце било в лужи так, что лужи били в ответ. Ивану это было неудобно. Раз в одиннадцать минут, на такте, мир у него перед глазами на долю секунды становился белее. Зимой это проходило почти незаметно, а весной белое ложилось поверх белого, и глаза начинали слезиться. Очки посоветовала Галина Петровна. В очках, с сединой на висках и белой ниткой на запястье, Иван, по мнению Толяна, смахивал на «итальянского мафиози на пенсии, которого сослали в Россию за доброту».

Совпадение в покое держалось на тридцати одном проценте всю зиму, голова не болела, и это было хорошо. Плохо было другое, и знали про это только Толян с Майей: иногда его уносило.

Не каждый такт, а раз в два-три дня. Мир белел и не отпускал через долю секунды, а держал, и Иван оказывался где-то не здесь, впрочем, недалеко: на краю Города, в тёплом гуле, похожем на вечерний двор, когда все окна нараспашку. Стоял там и ничего не хотел. Потом белое отпускало, и он снова обнаруживал себя на кухне, в автобусе или у раковины с недомытой чашкой в руке. Пять секунд, иногда десять. Возвращался он не потому, что хотел, а потому, что отпускало, и вот это пугало больше всего. Человек, всю жизнь знавший, где у него что лежит, понятия не имел, куда деваться в эти секунды и что будет, если однажды не отпустит.

— Явился! — крикнула баба Клава с седьмого. — Бери ведро. Белить будешь.

В ведре была известь, разведённая с вечера, и широкая кисть. Белить полагалось тополя вдоль дорожки, до пояса и ровно, «как в армии», хотя в армии баба Клава, насколько известно, не служила.

На третьем тополе пришёл такт.

Иван стоял с кистью у ствола, когда мир побелел и не отпустил. Двор поплыл, а вместо него проступил другой, тёплый, гудящий, с горящими окнами. Иван смотрел на эти окна, и было ему хорошо, и про кисть в руке он напрочь забыл.

Когда отпустило, кисть висела в опущенной руке, известь с неё капала на ботинок, и пятно там было уже с ладонь. Рядом стоял Аркадий со стремянкой на плече и смотрел.

— Шесть секунд, — сообщил он. — Я считал. Ты как памятник стоял, только капал.

Иван спросил, видно ли со стороны. Аркадий сказал, что видно, подумал и добавил, что кисть надо класть, когда чувствуешь: он на складе так погрузчик глушит, когда надо отойти, мало ли что. С тем и ушёл к следующей берёзе.

Аркадий был прав, только Иван ни разу ничего не почувствовал заранее.

Толян пришёл к одиннадцати, прямо с совещания.

Совещание у него было в девять утра в субботу, в офисе «Уют-Сервиса» на первом этаже соседнего дома, и гордился им Толян так, как другие гордятся дипломом. С января он работал в управляющей компании «консультантом по конфликтам». Должность придумали специально под него. Директор, Галина Эдуардовна, сначала прочитала «Подъезд», потом узнала, что Толян за один вечер помирил двух соседей из пятого дома, девять лет судившихся из-за парковочного места, и позвонила сама.

Мирил он, впрочем, не всегда и рассказывал об этом честно, что Ивану в нём особенно нравилось. На прошлой неделе Толян полчаса слушал пенсионера с третьего этажа, жаловавшегося на соседку, и всё это время был уверен, что тут ревность. Оказалось, соседка каждую весну заливала пенсионера и ни разу не извинилась, а пенсионер был просто зол. Обиду Толян услышал верно, а историю к ней придумал свою, и история вышла не та. «Слышу я хорошо, — сказал он тогда, — а понимаю как получится».

На вопрос о совещании он рассказал, что Тамара из бухгалтерии обиделась на Ольгу из диспетчерской, и он, Толян, решил, что из-за Восьмого марта, мол, не поздравила. Пошёл к Ольге, а Ольга говорит: поздравила, открытку на стол положила. Открытку, как выяснилось, выкинула уборщица.

— Так что я опять мимо, — заключил Толян и поправил на голове Петину клетчатую кепку, которую носил с ноября. — Хорошо хоть, открытку нашли. В мусорке у лифта. Помирились сами, уборщице выговор.

Потом он посмотрел на ботинок Ивана, на белое пятно, потом Ивану в лицо, и спросил только: «Было?» Иван сказал, что шесть секунд. Толян ничего не ответил, просто постоял рядом, плечом к плечу, как стоят с человеком на остановке, когда автобус опаздывает, а потом отправился таскать мешки и велел Ивану не белить у самой дорожки, где носятся дети на самокатах.

Майя пришла в двенадцать, в сером шарфе, который мама Ивана связала ему прошлой осенью и который с декабря как-то сам собой перешёл к Майе. В руках у неё была трёхлитровая банка из-под огурцов с наклейкой, выведенной её ровным почерком:

«ШТРАФЫ ЗА КРАСИВО.

Метафора — 10 р.

Афоризм — 20 р.

Слово „судьба“ — 50 р.

Рецидив — вдвое».

Банку она поставила на лавочку и объявила, что Иван всю зиму писал ей красиво, а она терпела, но с сегодняшнего дня всё, штраф, деньги пойдут Аркадию на бензин. Иван возразил, что ничего ещё не сказал. Майя достала телефон и зачитала утреннее: «Весна — это когда город вспоминает, что он живой». Десять рублей.

В кармане у Ивана нашлось восемь. Он высыпал, и Майя записала долг в телефон. Жанна подошла, прочитала наклейку, хмыкнула и заявила, что это цензура. Майя возразила, что цензура бесплатная, а тут платно, разница существенная. Жанна подумала и сунула в банку сотню «на месяц вперёд». Больше к банке в тот день никто не подходил.

Когда Иван отставил ведро, Майя села рядом и тихо сказала, что Аркадий ей уже доложил.

— В четверг было четыре, — сказала она, глядя на скворечник. — В понедельник три. Ты записываешь?

Иван сказал, что записывает. На вопрос, растёт ли, он не ответил, и Майя кивнула так, как кивают, когда ответ ясен и без слов.

К обеду баба Клава всё-таки спустилась. Колено отпустило, а мужики из шестой квартиры тем временем начали складывать мешки с листьями к гаражу вместо мусорки. Она разобралась сперва с мешками, потом с мужиками, потом опустилась на лавочку рядом с Иваном, вытянула ногу и сообщила, не глядя на него:

— Сквозит у тебя.

Иван спросил, где.

— На кухне. Я вчера заходила, ключ-то у меня есть, цветок твой полить, ты ж не поливаешь. Стою у плиты, а над плитой сквозит. Окно закрыто, форточка закрыта, вытяжка выключена, а сквозит, тёплым, как из подъезда с мороза. — Она пошевелила ногой. — И колено. Раньше ныло на северо-восток, туда, где этот ваш Озёрный. А с декабря ноет на тебя. Я проверяла: у себя сажусь, у Аллы сажусь, всё на тебя, на твою кухню. Ты знаешь отчего?

— Догадываюсь.

— Ну и ладно, — сказала баба Клава. — Раз догадываешься, разберёшься. Моё дело сказать.

Встала и пошла выяснять отношения со скворечником, который опять висел боком.

А Иван остался на лавочке. В гуле, где горели окна Города, ближе всех горело одно, с лампой и клеёнкой, и он прекрасно знал, кто там сидит. Знал с тринадцатого декабря. Всю зиму он обходил это окно взглядом, как обходят дверь, за которой спит человек, которого непонятно, как будить, да и стоит ли.

Курьер появился в начале второго: молодой человек в синей куртке, с планшетом и хорошими манерами. Спросил у калитки Ж. А. Кравцову. Жанна выпрямилась, поправила шляпу, расписалась с завитком и только потом прочитала.

— Сорок миллионов, — сказала она вслух. — Иск о защите деловой репутации. Истец… благотворительный фонд «Ясный горизонт». Не Консорциум, фонд. Это как?

Майя объяснила, что это значит одно: там сидят умные люди. Консорциума в стране юридически не существует, это вывеска, а фонд существует, вот он и судится.

Ивану курьер вручил повестку свидетеля на четвёртое апреля, на десять утра, пожелал хорошего дня и откланялся.

Копию иска Майя читала стоя, минут пять, сначала конец, потом начало, потом снова конец, и наконец признала, что написано хорошо, без единой ошибки. Ссылаются не на всю статью, а на три абзаца, где она пишет про «подстройку населения» и цитирует ТЗ «Контура». Мол, ТЗ — это черновик, никем не утверждённый, а журналистка выдала черновик за решение.

— Технически они правы, — сказала Майя. — Там «ред. 3», подписи нет. А по существу они его выполняли, только это надо доказать. А всё, что у нас есть, добыто через Ильин доступ, который они назовут незаконным.

Жанна сняла перчатку, медленно, палец за пальцем, и спросила, что будет, если она проиграет. Майя сказала: сорок миллионов. Жанна заметила, что у неё нет и четырёхсот тысяч, у неё есть шляпы, и шляпы она не отдаст. Прозвучало это как шутка, только Жанна при этом не улыбалась.

Письмо пришло Ивану на телефон, пока он отмывал кисть под краном у гаража:

«ООО „Нейросфера“. Уведомление о проведении внеплановой проверки. Основание: обращение фонда „Ясный горизонт“ о возможном нарушении порядка медицинской сертификации изделий (шлемы ЭЭГ-мониторинга, серия „Р-120“). Срок начала проверки: 3 апреля. На время проверки рекомендуется приостановить отгрузку изделий серии „Р-120“».