Читать онлайн Fenyxxx - Нить древних

Во вторник, седьмого октября, ровно в одиннадцать, лейка на подоконнике лаборатории «Нейросферы» поднялась, наклонилась над кактусом и в три приёма вылила в горшок всё, что в ней было. Светочка видела это из коридора через стеклянную дверь. Она поставила на пол коробку с картриджами и протёрла очки краем кофты. Лейка уже стояла на месте, носиком к окну, с видом предмета, который никуда не ходил и не собирается.

Иван сидел за столом напротив серого шкафа и делал вид, что читает техзадание на шлемы для областной больницы. Светочка вошла, потрогала землю в горшке и показала ему мокрый палец.

— Иван Викторович, вы автополив купили? Я же видела, она сама наклонилась. Вы мне хоть инструкцию дайте, а то я полью, он польёт, и мы Эдуарда сгноим. Он у нас один.

Иван кивнул с тем выражением, с каким кивают на незнакомую фамилию в списке приглашённых. Имя кактуса он слышал за две недели раз двадцать. Каждый раз оно соскальзывало с памяти, как мыло с края ванны. Светочка про цену Тамбура не знала и считала, что начальник после болезни стал рассеянный. В общем, это было правдой, только болезнь называлась иначе. Уже в дверях она сообщила, что автополив надо было согласовать с ней: за растения на этаже отвечает она, а не техника.

Человек в сером свитере, стоявший у подоконника с пустой лейкой в руке, проводил её глазами и поставил лейку носиком к окну, как было.

— Она меня в прошлый вторник шваброй задела, — пожаловался он без всякой обиды. — Мыла пол и прошла насквозь, как через тёплый воздух, а потом сказала, что сквозит. Мне с ней делать нечего, вот она меня и не видит.

Правило они выяснили ещё в сентябре. Видели гостя те, у кого с ним было дело: Иван, у которого с ним было вообще всё, Толян и Майя. Остальные чувствовали сквозняк, тёплое пятно в воздухе или, как Светочка, мокрую землю там, где никто не поливал. Приходил он по вторникам и уходил, когда дело было сделано. Жить у Ивана он отказался вежливо и окончательно. У Ивана, объяснил он, одна комната, одна кружка и одна мама, а половина от этого выходит ничья.

Лицо у него было Иваново, только старше на непонятную величину, скорее на бессонные ночи, чем на годы. Свитер мама вязала Ивану прошлой зимой. Этот носил свой, тамошний, такой же серый и с той же затяжкой на рукаве. Стоял он всегда немного боком, как человек в гостях, который не знает, куда девать руки.

— Прохор опять спрашивал, — сказал гость и присел на угол стола, где лежали старые распечатки. — Вкладыш у меня голубой, временный, до первого ноября. Потом либо постоянная прописка, либо в книгу к отпущенным. А в постоянную нужно имя. «Прошков-первый» он писать не хочет: это, говорит, порядковый номер, а он не склад.

Иван предложил «Прошков-второй» и услышал спокойное «второй я не буду». На этом разговор, как и в два прошлых вторника, упёрся в стену. Иваном гость себя не называл: два Ивана в одной лаборатории, по его словам, были как два кота на одном подоконнике. Можно, но кто-то всё равно уйдёт. Варианты Толяна были неприличные или смешные, а чаще всё сразу.

Пауз гость не выдерживал. Стоило разговору остановиться, он брал что-нибудь в руки, и сейчас читал вверх ногами распечатку про шлемы, шевеля губами.

Галина Петровна пришла в двенадцать, как приходила по вторникам с сентября, и открыла журнал в клеёнчатой обложке. Она записывала, когда гость пришёл и ушёл, сколько воды ушло в горшок и какое у Ивана совпадение по датчику. Вела она журнал так же серьёзно, как тридцать лет вела в школе лабораторные по физике. Номер своей квартиры она забыла в ту же ночь, когда Иван забыл имя кактуса. Теперь она находила дверь по табличке, что её как физика бесконечно раздражало.

Гостя она не видела, но слышала, если он стоял близко. В сентябре он однажды написал её рукой записку, и у неё два дня ломило запястье. С тех пор он обещал так не делать и обещание держал.

— Одиннадцать ноль-ноль, полив, двести миллилитров? — спросила она. Иван передал поправку на двести десять, и она записала, не моргнув. — Совпадение?

Иван посмотрел на браслет, увидел тридцать четыре и сказал, что как всегда. Галина Петровна заметила, что как всегда не бывает, бывает тридцать четыре, записала и спросила, решилось ли что-нибудь с именем.

Выслушав про вкладыш и про Прохора, который не склад, она долго протирала очки. Вопрос, сказала она, по-видимому, в том, чтобы имя было одновременно своё и не чужое. Такие вещи решаются словарём, а не выдумыванием.

— Имя Иван не русское, — объяснила она, вырывая из журнала чистый лист, чего обычно себе не позволяла. — Пришло из древнееврейского, у греков было Иоанн, а пока оно ходило по Европе, его в каждой стране обтесали по-своему.

Она писала столбиком: Иоганн, Йоханнес, Ганс, Жан, Джон, Хуан, Жуан, Джованни, Янош, Ян. Потом положила лист на стол и отодвинулась, будто предлагая сделать ход.

Гость наклонился над столбиком и читал медленно, на каждом имени останавливаясь, как на ступеньке. На «Гансе» он поморщился, на «Джоне» хмыкнул. На «Хуане» Иван ждал шутки, но шутки не было. Дочитав, он постучал пальцем по последней строчке.

— Вот этот. Короче, и тот же самый, и при этом не второй. Его просто короче носили, кому-то, видно, было некогда.

— Ян? — переспросил Иван, и гость кивнул.

Галина Петровна слышала только половину, но кивнула, будто этого и ждала. В журнал она записала отдельной строкой: «7.10, 12:14. Выбрал имя: Ян. Свидетели: И. В. Прошков, Г. П.». Подумав, подчеркнула. На замечание Ивана, что у неё теперь протокол, она ответила, что у неё всегда протокол, это у него в жизни бардак. Потом повернулась туда, где по её расчётам стоял Ян, и ошиблась сантиметров на сорок. Если Прохору нужна справка, строго сказала она, пусть обращается: она заверит.

Ян улыбнулся впервые за утро. Улыбка у него была Иванова, только с задержкой, как звук в плохом телефоне.

Майя пришла к обеду с таблицей «Земля. Смена 2», в которой были заполнены пока шестьсот десять строк. Каждая строка была человеком, который умел уйти в гул на такте и вернуться сам, без связки и без того, чтобы его звали. Только таких Счётчики и засчитывали. В сентябре Майя попыталась засчитать Аркадия, который вернулся, держась за Ленин голос. Счётчики ответили, что вернулся не Аркадий, а Лена, и вписали Лену. Аркадий обиделся на неделю.

Яну она кивнула отдельно, как коллеге. Новое имя повторила вслух, словно проверяла на звук, и сказала, что коротко и в таблицу влезает. Иван знал, что у Майи это высшая похвала.

До двадцать второго декабря оставалось семьдесят шесть дней. К этому дню Счётчикам нужно было четырнадцать тысяч сменщиков. Иначе по Уставу первым вставал поручитель, то есть Иван, а дальше шло то, что было написано мелким почерком. План у Майи был простой и, как все её простые планы, очень трудный. Каждый, кто умеет возвращаться, учит одного: сидит рядом, ученик портит, учитель распускает и не кричит. Через неделю ученик садится учить следующего. Методичку выдала Агафья.

— Вязальные круги дают человек сорок в неделю, школа в Наволоке ещё двадцать, — Майя листала таблицу. — Ольга из Мурманска набрала группу из своей бухгалтерии, у них все возвращаются к квартальному отчёту, и Счётчики их засчитывают, хотя, по-моему, они просто боятся его не сдать. У Нино в Тбилиси курсы, Тензин учит монахов. Если ничего не изменится, к декабрю будет четыре с половиной тысячи.

Иван сказал, что учит двоих в неделю и при этом работает. Дима ушёл в банк, бухгалтерии нет, а налоговая пишет такими словами, что Светочка читает их вслух для бодрости. Майя ответила, что не упрекает, а считает. У неё самой в ноябре было заседание по иску Артура Вениаминовича, и аккредитацию ей так и не вернули. Но для этого в таблице не было столбца.

Ян встал у неё за плечом и спросил, считает ли она тех, кто был в Хоре. Двадцать девять проснулись. Туда их вели поручением, а обратно они шли своими ногами, он сам видел.

— Они умеют то, чего вы не умеете, — добавил он, вертя в пальцах карандаш. — Они знают, как оттуда выходят, когда держаться почти не за что. Двадцать девять учителей — это мало, но других таких у вас нет.

Майя быстро что-то записала, подумала и записала ещё. Иван подумал, что эти двое разговаривают друг с другом проще, чем каждый из них с ним. Майя Яна не жалела, Ян Майю не стеснялся. А его самого Майя иногда жалела, и это было хуже всего.

Мама позвонила в четыре и, как всегда, начала издалека: поел ли он и что именно. Потом в трубке стало тихо, только у неё на кухне капал кран, который Иван обещал посмотреть ещё летом.

— Он сегодня был?

Слово «он» мама произносила без нажима, как про соседа, который то ли уехал, то ли нет. Про отражение Иван рассказал ей в сентябре, коротко. Мама приняла это так, как принимала всё, что не укладывалось в её медсестринскую практику. Три дня не звонила, а потом спросила, тепло ли он одевается.

Иван сказал, что был и что теперь его зовут Ян. Мама одобрила. У них в поликлинике был хирург Ян Карлович, очень аккуратный, шил так, что потом шва не найдёшь. По лицу Яна было видно, что хирург ему понравился.

— Ваня, а мне его можно увидеть?

Этого вопроса Иван ждал третью неделю и всё равно оказался не готов. Он объяснил про дело, без которого не видно. Мама подумала и сказала, что тогда пусть он придумает им дело, он же умный. Иван посмотрел на Яна, и тот медленно покачал головой.

— Потом, — сказал Ян. — У меня пока одно дело, и если я возьму второе и не сделаю, будет хуже, чем если бы не брал совсем.

Иван передал, смягчив. Мама сказала «понятно» тем тоном, каким говорила, когда ничего не было понятно. Потом напомнила про кран, про шапку и про рассаду, и Иван пообещал всё сразу.

Толян заглянул после шести, в куртке «Уют-Сервиса» с ромашкой на груди. Ромашку он ненавидел, но за отсутствие формы вычитали из зарплаты. Дар у него был настоящий, только работал, по его словам, как старый приёмник: слышно хорошо, а что передают, понимаешь как получится.

Он кивнул Яну, кивнул Ивану, сел между ними и потёр виски.

— Мне теперь вас двоих слушать? Вы хоть по очереди думайте, — попросил он. — У меня с утра тётка подозревала соседей сверху в заговоре. Я сорок минут слушал и понял, что подозревает она сына, который обещал приехать и не приехал. Сказал ей, что заговора нет. Не поверила, подаёт в суд.

Узнав про имя, он прищурился на Яна, как на новую вывеску, и признал, что нормально, хотя и не Вано. Ян ответил, что Вано занят. Толян засмеялся первым, и Иван подумал, что это первая шутка Яна на Земле, дошедшая без задержки.

Потом Толян спросил, как там теперь, после Тамбура. Спросил осторожно, как спрашивают человека, вернувшегося из больницы, про палату. Ян ответил, что тихо, как в подъезде, когда закрыли вторую дверь и перестало дуть. Валерий Палыч стоит у ворот Тамбура и никого не пускает без справки, даже тех, кому справка не нужна. Сборщиков у будки Прохора осталось одиннадцать, и Прохор ругается, что они портят ему вид из окна, но гнать не гонит. Фома держит петлю Седьмого и по субботам спрашивает, не построили ли на Земле баню побольше. Он слышал, что на Земле бывают бани, и с тех пор интересуется.

— А тебе там как? — спросил Толян.

Ян подумал. Он вообще думал перед ответом дольше, чем Иван, и Иван не мог решить, хорошо это или плохо.