Читать онлайн Fenyxxx - Шпиль на крыше

Стажёр Земного стола Тихон любил свет и очень старался, чтобы об этом никто не узнал.

В Канцелярии такое не поощрялось. Свет здесь был казённый, по сорок люкс на лампу, и над каждой лампой в коридоре висела бумажка: «Свет казённый. Уходя, гасите». Тихон, уходя, гасил, как положено, но сначала стоял под лампой лишнюю минуту, подставив ладони, и разглядывал их. Ладони были белые, с подстриженными ногтями, как требовал Аркадий Львович, и под лампой их было видно целиком, до последнего пальца. В отделе это считалось почти неприличным, вроде как греть ноги о чужую батарею.

По ночам в картотеке Земного стола дежурил стажёр. Дежурство было несложное: сидеть в двух свитерах, потому что картотекарь Фрол не разрешал топить, и раз в час проходить вдоль ящиков, держа ладонь у самых ручек, чтобы проверить, не потеплел ли какой-нибудь. Фрол считал, что карточки в тепле портятся. Сколько Тихон себя помнил, ни один ящик земного стола не потеплел, и он подозревал, что дежурство придумали для того, чтобы стажёры по ночам не сидели в машбюро под лампой Серафимы Ильиничны.

Часы над дверью картотеки шли по Земному времени. В двадцать два сорок семь Тихон заметил, что тень у него лежит неправильно.

Тени в отделе у всех вели себя одинаково: тянулись к ближайшей лампе, как герань к окну. Тень Тихона с первого дня тянулась к лампе над столом Фрола. А сейчас она лежала от стеллажей назад, через весь пол до самой двери, длинная и чёрная, какая бывает только у того, кто стоит к свету лицом.

Свет шёл из щели под ящиком номер семнадцать, тонкий и жёлтый. Тихон подошёл и протянул к ручке ладонь, как учил Фрол. Ладонь стала тёплой. Он подержал её подольше и почувствовал, как тепло поднимается к запястью, к застёгнутой манжете, и как ему совсем не хочется убирать руку.

- Не закрывайте, - сказал у него за спиной Аркадий Львович. - Пусть посветит.

Тихон отдёрнул руку. Аркадий Львович стоял в дверях картотеки, в плаще и в шляпе, с папкой под мышкой, как будто вовсе не уходил домой, а всё это время ждал в коридоре, когда понадобится. Может быть, так оно и было: в отделе никто точно не знал, когда Аркадий Львович уходит домой и есть ли у него дом.

- Я не трогал, Аркадий Львович. Он сам.

- Я знаю. - Аркадий Львович выдвинул ящик и двумя пальцами, за самый край, достал карточку, как достают из печи горячий пирог. Карточка светилась ровно, и в её свете лицо Аркадия Львовича стало видно целиком, чего в отделе не случалось. - У нас на учёте всё, что стоит на месте более ста лет, Тихон. И эта светится почти четыре минуты. Вы знаете, сколько она до этого не светилась?

- Нет.

- Почти сто тысяч лет. - Он поднёс карточку к глазам. - Объект ноль-ноль-ноль-ноль-семнадцать, пограничный пункт, Земная сторона. На Земной стороне числится громоотводом, и очень правильно числится, потому что сегодня в него ударила молния.

- Разве ему от молнии что-нибудь бывает?

- Бывает, если молния прошла через человека. Тогда пункт просыпается. - Аркадий Львович перевернул карточку. - Графа «Носитель» пока пустая. Карточка старая, ей нужно время, чтобы вспомнить, как пишутся фамилии. Подождём.

- Может позвать Серафиму Ильиничну? - спросил Тихон. - Сказать, что пункт проснулся?

- Она уже знает. Печатает уведомление номер один ответственному лицу Земной стороны. Я распорядился, пока шёл сюда.

- Так ведь нет ещё никакого ответственного лица.

- Будет. Они всегда находятся, когда пункт начинает светиться. - Аркадий Львович положил карточку на стол Фрола, светом вверх, и подровнял её по краю столешницы. - Отметьте в журнале дежурства: двадцать два сорок семь, ящик семнадцать, потеплел. Двадцать два пятьдесят, стажёр Тихон погрел руки.

Тихон взял ручку и остановился.

- Это тоже писать?

- Обязательно. Вы первый в отделе, кто его потрогал, пусть и через ящик, - сказал Аркадий Львович. - Когда-нибудь об этом спросят, и лучше, чтобы ответ нашёлся у нас в журнале, а не у вас на лице.

Тихон записал. Аркадий Львович дождался, пока он поставит подпись, кивнул и пошёл к двери, а в дверях обернулся.

- И к карточке руки не протягивайте, Тихон. Это не печка, это человек, и он нам понадобится целым.

Шаги в коридоре стихли не сразу: Аркадий Львович по дороге гасил лампы, одну за другой, как велела бумажка. Тихон посидел над журналом, посмотрел на дверь, потом на карточку и протянул к ней ладони, совсем немного, на два пальца ближе, чем следовало.

Карточка грела ровно, как печка, в которую только что подбросили дров. В пустой графе «Носитель» медленно, буква за буквой, точно кто-то писал изнутри горячей иглой, проступало: «Сомов О. А., двадцать семь лет. Местонахождение: под столом».

К десяти вечера в лаборатории высоких напряжений на шестом этаже остались только Олег и катушка. Она гудела на одной ноте, раз в несколько секунд выбрасывала лиловую ветку разряда в заземлённую сетку и ни о чём не спрашивала. Олег это ценил.

Он сидел на высоком табурете за защитным экраном и писал в журнал. Журнал был бумажный, толстый, в клетку, с обгоревшим уголком на память о позапрошлой зиме, когда Олег решил, что держать тетрадь поближе к разряднику удобнее. Электронным записям он не доверял: компьютер мог зависнуть и унести с собой полгода работы, а тетрадь в худшем случае загоралась, и это хотя бы было сразу видно.

«22:24. Эксперимент семнадцать. Плотность в канале снова не дотянула до порога, разряд рассыпался веером, как и в шестнадцати предыдущих. Гипотеза жива, но выглядит плохо».

Дверь скрипнула, и в щель просунулась голова в форменной фуражке.

- Андреич, пол-одиннадцатого.

- Двадцать два двадцать пять, - уточнил Олег, не отрываясь от журнала.

- Это у тебя двадцать два двадцать пять, а у меня пол-одиннадцатого, у меня часы ещё отцовские. - Дед Федя вошёл целиком, вместе с фонариком и запахом мятных леденцов. - Собирайся давай, гроза идёт.

- Я слышу.

- Слышит он. С катушкой твоей в грозу сидеть, это надо голову дома забыть.

- Фёдор Ильич, у нас на крыше громоотвод. - Олег наконец поднял глаза. - Строго говоря, это самое безопасное помещение в городе.

- Громоотвод, - сказал дед Федя. - С тридцать четвёртого года стоит, его при мне ни разу пальцем не трогали.

- Это говорит о надёжности конструкции.

- Это говорит о завхозе, - отрезал дед Федя. - Борис Семёныч без бумажки от директора гвоздя не поменяет, а директор бумажки подписывает, только когда уже горит. Вот у нас громоотвод с тридцать четвёртого и стоит. И огнетушители с семьдесят девятого. А лампочки в туалете на третьем этаже не меняли с того дня, как их кто-то выкрутил.

- Их можно вкрутить обратно.

- Так их унесли, Андреич. Вместе с патронами. Бумажки-то на патроны нету.

Дед Федя прошёлся вдоль стенда, посветил фонариком за катушку, проверяя, не прячется ли там ещё один учёный, и покачал головой с таким укором, что у Олега зачесалась совесть.

- Чаю хоть попей. Там в коридоре автомат новый поставили, с кнопками. Кофе, какао, бульон даже есть.

- Я его ещё не изучил.

- Чего его изучать? Ткнул и пьёшь.

- Вот именно, - сказал Олег. - Ткнул, а что пьёшь, неизвестно. Там двенадцать кнопок и ни одной схемы.

Он кивнул на свой чайник, древний, с подпалённой ручкой и наклейкой «НЕ ТРОГАТЬ. ОЛЕГ». Чайник прошёл испытания ещё в аспирантуре, и Олег знал про него всё: сколько секунд он закипает, как щёлкает и в какую сторону бьёт током, если взяться мокрой рукой. Автомату в коридоре предстояло заслужить такое же доверие года за три, если повезёт.

- Мать твоя опять на вахту звонила, - сказал дед Федя как бы между делом. - Спрашивала, живой ли.

- Живой. Могла бы и мне позвонить.

- Так ты ж трубку не берёшь.

- Беру, - возразил Олег. И тихо добавил про себя. - С задержкой примерно в неделю.

- И сестра твоя забегала, в обед. - Дед Федя показал ладонью где-то у себя под подбородком. - Полчаса со мной про давление разговаривала. Я ей про давление ничего не говорил, а она уже всё знала, и какое, и почему, и что мне надо на лыжи.

-Варя… - сказал Олег. - Она диагностирует всех, кто попадается ей на пути. Строго говоря, выборка у неё больше, чем у районной поликлиники.

- Велела передать: если в воскресенье ты опять не придёшь на обед, она придёт сама. С тортом и с гитарой.

- Это угроза, - сказал Олег.

Дед Федя посмотрел на него поверх фонарика и ничего не сказал, а это было хуже любых слов. Семью Олег любил: и маму, и папу, и даже Варю, особенно когда Варя спала. Но с телефоном у него с детства не ладилось. В трубке человек появлялся без предупреждения и ждал ответа сразу, а Олегу нужно было время, чтобы ответ проверить. Сообщение можно перечитать перед отправкой, а сказанное в трубку улетает сразу, со всеми ошибками, и исправить его уже нельзя.

- Ладно, - сказал дед Федя. - Пятнадцать минут. Потом приду и выключу всё сам, вместе с тобой.

- Двадцать.

- Пятнадцать. И Маруся сейчас пол мыть пойдёт, так что сиди и не шастай.

Маруся явилась через минуту, с ведром в одной руке и шваброй в другой, и держала швабру так, как держат копьё на старинных картинах.

- Олег Андреевич, я у вас мою через десять минут, - объявила она с порога. - Кто наследит, тот и вытирает. Языком.

- Это негигиенично, - заметил Олег.

- А мне без разницы, я предупредила.

Она развернулась и ушла, громыхая ведром. Дед Федя проводил её взглядом и понизил голос:

- Ты с ней не спорь. Она в девяносто восьмом члена-корреспондента с помытого пола гнала. Мокрой тряпкой, через весь коридор. Он с тех пор к нам на конференции только летом ездит, когда полы через день моют.

- Это не может быть единственной причиной.

- А ты у него спроси, - сказал дед Федя и тоже ушёл.

Когда дверь закрылась, Олег вернулся к катушке. Гроза подошла вплотную. Окна лаборатории выходили на крыши старого центра, и каждые полминуты эти крыши становились белыми, а потом опять пропадали в темноте. Олег по привычке считал секунды между вспышкой и раскатом и делил на три. Сначала выходило два километра, потом полтора, потом меньше километра.

- Последняя серия экспериментов, - сказал он катушке. - Восемнадцатая, контрольная.

Катушка не возражала. Он включил её, и первый же разряд пошёл не в сетку.

Лиловая ветка выгнулась, как будто её потянули за конец, и лизнула раму окна. Второй разряд сделал то же самое. Третий дотянулся до потолка в углу, где над лабораторией, на чердаке, проходил толстый медный провод от громоотвода.

Олег подался вперёд и забыл про журнал.

- Интересно, - сказал он вслух. - Это ты к нему тянешься, что ли?

Разряды тянулись к углу упрямо, раз за разом, как кот к холодильнику, у которого минуту назад кто-то шуршал пакетом. Олег нашарил ручку и начал записывать, не глядя на страницу:

«22:40. Разряд систематически отклоняется к углу, где проходит провод громоотвода. Сквозняк разряд не отклоняет. Возможная причина - внешнее поле грозы, проверить. Очень интересно».

Слово «очень» он подчеркнул два раза. В его журнале это означало примерно то же, что у древних греков крик «Эврика!» и беготня по улице в одной простыне.

Где-то в эти минуты пришла Маруся. Олег потом так и не вспомнил, как она вошла: он смотрел на разряды, а Маруся мыла пол у него за спиной, обходя стенд по кругу, и когда швабра постучала по ножке табурета, он, не оборачиваясь, поднял ноги и держал их на весу, пока под ним протирали. Уходя, Маруся сказала с порога что-то про помытое и про язык, но Олег расслышал только, что гроза уже над институтом.