Холостой ход - страница 6

Пролетел — и вспомнить нечего.

Костя сказал это и забыл через минуту, переключившись на футбол. А Андрей не мог переключиться. Мысль сидела в нём, как заноза. Маленькая, почти незаметная. Но стоило шевельнуться — и она давала о себе знать.

Около трёх ночи он встал, пошёл на кухню, налил воды в синюю кружку и выпил её у окна. Озеро было чёрное. Над ним стояли звёзды, и одна, низкая, отражалась в воде дрожащей дорожкой.

Андрей смотрел на неё и почему-то не мог отвести глаз.

Он не знал, сколько так простоял. Но когда вернулся в постель, у него было странное чувство, будто он только что стоял на этом месте не один.

Четырнадцатое мая.

В три сорок Андрей спал, повернувшись к стене, и ему ничего не снилось. А в три сорок одну он уже сидел на кровати, и ноги его стояли на полу, и в голове была одна мысль, твёрдая и прозрачная, как стекло:

На мыс. К рассвету. Успеть.

Не «хорошо бы» и не «может, съездить». Просто — так будет. Так уже есть.

Тело оделось быстро, в темноте, не включая света, и почему-то безошибочно: свитер, старая куртка, ботинки с толстой подошвой, которые Андрей надевал раз в год, на кладбище. Взяло с тумбочки телефон. Постояло у двери, словно прислушиваясь к чему-то. И вышло.

До мыса было полтора часа по камням. Андрей не ходил туда лет десять: зачем, если мыс и так виден из окна.

Тело шло так, будто ходило туда каждый день. Сначала вдоль набережной, мимо тёмных лодок, потом по грунтовке за последними домами, потом через сосняк, где под ногами пружинила хвоя. Потом начались камни — большие, серые, мокрые от росы. Тело перепрыгивало с одного на другой, не глядя под ноги, и ни разу не оступилось. Андрей бы оступился на третьем.

Тот, кто вёл тело, спешил. Не суетливо — радостно. Так спешат на поезд, который увезёт домой. Небо на востоке уже серело, и он то и дело поднимал голову, проверяя: успеваю? Успеваю.

На самом конце мыса лежал большой плоский валун, нависший над водой. Тело забралось на него, село, обхватило колени руками.

И стало смотреть.

Там, откуда он пришёл, не было дали.

Нет, не так. Расстояния там были, и огромные. Но не было того, что здесь называют горизонтом: черты, за которую нельзя заглянуть. Там всё было видно сразу и целиком. Любую точку можно было рассмотреть так же ясно, как ближнюю. Не было ничего, что скрывалось бы за краем. И поэтому не было этого чувства — когда смотришь туда, где кончается вода и начинается небо, и знаешь, что дальше есть ещё, но тебе туда не заглянуть, и от этого внутри что-то тянется, тянется, как струна.

Он слыхал об этом чувстве, многие рассказывали в красках. У здешних людей было для него сотня слов: тоска, простор, даль, зов, светлая грусть. Он их все знал и ни одного не понимал.

А теперь — понимал.

Вода сначала была серая, как олово. Потом у самого края, на черте, появилась тонкая розовая полоска, и вода под ней тоже порозовела, будто кто-то провёл кистью. Полоска росла. Розовое стало золотым, золотое — белым, и вдруг, сразу, из-за черты показался край солнца, и по воде к валуну побежала дорожка — живая, дрожащая, прямо к нему.

Тело заплакало.

Оно не всхлипывало, не закрывало лица. Просто сидело, и слёзы текли по щекам, капали на куртку, а тело не вытирало их, потому что тогда пришлось бы отвести глаза.

Вот. Вот она — даль. Вот что они чувствуют, что видят каждый день и даже не замечают.

Потом он вспомнил про телефон, достал его, неловко, мокрыми пальцами, нашёл камеру и сделал снимок. Посмотрел на экран. Там была картинка — плоская, маленькая, красивая. Не то.