Холостой ход - страница 4

Характер у Кости был под стать: громкий, простой и тёплый, как печка. Он легко смеялся, легко заводился и так же легко отходил — мог наорать на линейщиков по рации, а через десять минут угощать их чаем из своего термоса. Руки у него были золотые: он чинил всё, от релейного блока до соседской стиральной машины, и терпеть не мог, когда что-то просто так стоит без дела. Жену свою, Наташку, называл «моя командирша» и побаивался всерьёз. Сыном, который служил где-то под Читой, гордился так, что каждое письмо зачитывал в дежурке вслух. Умных разговоров Костя не любил. Стоило беседе свернуть куда-нибудь в сторону жизни, смерти или смысла, он морщился, будто от кислого, и переводил на футбол или на рыбу. Андрей рядом с ним был как тень рядом с костром: Костя заполнял собой любую тишину, а Андрей в этой тишине жил.

— Главный-то, — начал он. — Слыхал? Опять проверку затеял. Говорит, в ноябре приедут из области.

— Слыхал.

— Чтоб его.

— Чтоб его, — согласился Андрей.

Помолчали.

— Холодина, — сказал Костя.

— Холодина. В прошлом году в это время теплее было.

— Теплее. — Костя кивнул. — А цены видел? Наташка вчера в «Магните» была. Масло — триста с лишним. Сливочное.

— Видел.

— Куда катимся.

— И не говори — сказал Андрей.

Они говорили это каждую пятницу. Если бы кто-то записал их разговоры за последние десять лет и положил записи рядом, то, наверное, удивился бы: менялись только фамилии начальников и цифры на ценниках. Остальное — слово в слово, с одинаковыми паузами, с одинаковым «чтоб его». Как будто где-то лежал текст, и они его читали по ролям.

Но никто их не записывал. И сами они этого не замечали. Им было хорошо — в той мере, в какой вообще может быть хорошо двум мужикам за сорок в пятницу вечером в пивнаре с якорем над дверью.

Ко второй кружке Лёша сделал погромче телевизор — там начинался футбол. Потом подошёл к их столу, протирая стакан.

— Мужики, а вы знаете, что нам сегодня год?

— Кому — вам? — не понял Костя.

— Заведению. Год, как после ремонта открылись. Помните, крыша текла, мы три месяца стояли закрытые? Ну вот. Ровно год. Сегодня всем по рюмке за счёт заведения.

Он ушёл за стойку. Костя посмотрел ему вслед.

— Год? — сказал он. — Какой год. Месяца четыре, не больше.

— Год, — сказал Андрей. — Прошлой осенью открылись. Мы ещё на открытии были.

— Были?

— Были. Он нам тогда тоже наливал.

Костя нахмурился. Взял кружку, подержал, поставил обратно, не отпив.

— Слушай, — сказал он медленно. — А ведь правда. Год. А я…

Он замолчал. Андрей ждал.

— Я вот сейчас сижу и думаю, — сказал Костя. — Что я за этот год делал-то? Ну, работа. Ну, дача. Ну, Наташка, пацан из армии писал. Новый год у тёщи. А ещё что? Хоть убей. Как будто вчера крыша текла, а сегодня уже год. Пролетел — и вспомнить нечего.

— Это возраст, — сказал Андрей, потому что так полагалось говорить.

— Возраст, — неуверенно согласился Костя. — Мне батя говорил: после тридцати года как вагоны на перегоне — только мелькают. Я думал, он прибедняется.

Он потёр левое предплечье. Там, под закатанным рукавом, белел старый шрам — длинный, неровный, у локтя сантиметров пять. Андрей видел его сотню раз и никогда не спрашивал.

— Вот, — сказал Костя, заметив его взгляд. — Тоже. Откуда, хоть убей, не помню. Наташка говорит, я лет пять назад пришёл с ним — уже зашитым. Сказал, на даче об стекло. А я дачу ту помню, и стекло там нигде не билось. Вот так живёшь, живёшь…