Холостой ход - страница 5

Он махнул рукой и отпил наконец пива.

— А ты? — спросил он. — У тебя-то что за год было?

Андрей открыл рот, чтобы ответить. И закрыл.

Он стал думать. Год. С прошлого октября до этого. Что было?

Работа была. Обходы, журналы, ремонты по графику. В феврале меняли выключатель на вводе — это он помнил, потому что был мороз и они с ребятами провозились до ночи. Весной… Весной что-то было. Он не мог ухватить, что. Летом отпуск — две недели, которые он, кажется, просидел дома. Или не дома? Он попробовал вспомнить хоть один день из отпуска, хоть одно утро, хоть что ел, — и ничего не нашёл. Только смутное ощущение тепла, света из окна, телевизор. Куда бы ни тянулась мысль, она упиралась в вечер, диван, мелькание каналов. Как будто весь год был одним длинным вечером с пультом в руке.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Тоже ничего, наверное.

— Вот и я говорю.

Костя повернулся к телевизору. Там кто-то забил гол, и в «Причале» закричали. Костя тоже закричал — радостно, с облегчением, как человек, которого выпустили из тесной комнаты. Через минуту он уже спорил с соседним столом про пенальти, и разговор про год остался позади, как остаётся позади станция, мимо которой поезд прошёл без остановки.

Лёша принёс обещанные рюмки. Выпили за заведение.

Андрей пил и смотрел в окно, на тёмную воду.

Расходились около одиннадцати. У дверей Костя хлопнул его по плечу:

— Ладно. Не грузись. В следующую пятницу как обычно.

— Как обычно.

Костя ушёл направо, к своему дому. Андрей пошёл налево, вдоль набережной.

Было холодно и тихо. Фонари стояли через один, остальные не горели с весны. Вода плескалась о бетон. Андрей шёл медленно, сунув руки в карманы, и думал.

Обычно после пятничного пива он не думал ни о чём. Шёл, слушал, как стучат по асфальту ботинки, приходил домой, включал телевизор, засыпал. А сейчас в голове крутилось одно: пролетел — и вспомнить нечего.

Ладно, этот год. А позапрошлый? Он попробовал. Та же работа, те же улицы, здания. Кажется, тогда умерла мать Кости, и они ездили на похороны в район. Это он помнил — серое небо, грязь на кладбище, Костя молчит всю дорогу. А кроме этого?

А три года назад? Пять? Десять?

Он перебирал годы, как перебирают в темноте ключи на связке, пытаясь на ощупь найти нужный. И ключей было мало. Подозрительно мало для человека, который прожил сорок пять лет. Он нащупывал какие-то отдельные вещи — похороны, ремонт, новый начальник, — но между ними не было ничего. Ни лиц, ни разговоров, ни запахов. Ровная серая гладь, как озеро в безветрие.

И снова, как тогда, перед телевизором, мысль упёрлась в стену. Гладкую, холодную. И отскочила.

Андрей остановился. Он стоял у лодочной станции, у перевёрнутых лодок. За ними светилось красное — коптильня Семёныча. Пахло ольховым дымом.

Семёныч сидел на своём ящике, в ватнике и шапке, и курил. Он поднял голову.

— Здорово, — сказал он.

Андрей замер. За двадцать лет Семёныч не сказал ему ни слова. Кивал — да. Но не говорил.

— Зздрово, — ответил Андрей слегка заплетающимся языком.

Семёныч смотрел на него внимательно, прищурившись, словно что-то прикидывал. Потом выпустил дым и отвернулся к воде.

— Ну иди, иди, — сказал он. — Поздно уже.

Андрей пошёл. Запах дыма шёл за ним до самого дома, и от этого запаха внутри что-то тихо, тонко ныло — как зуб, который болит не сейчас, а когда-то.

Телевизор он в ту ночь не включил. Лёг в темноте и долго смотрел в потолок.