Холостой ход - страница 3

А теперь он был здесь.

Соль. Жир на пальцах. Мелкая кость, уколовшая нёбо, — и даже это было прекрасно, даже эта крохотная боль. Холод снаружи и горячая рыба внутри, и дым, и звёзды над чёрной водой, и старик на ящике, который смотрел на него с непонятной добротой.

Глаза Андрея стали мокрыми. Тело не вытирало их.

— Ешь, как в первый раз, — сказал Семёныч и выпустил дым. — Каждый раз как в первый.

Тот, кто смотрел глазами Андрея, хотел ответить: «Это и есть первый раз». Но не ответил. Он облизал пальцы, один за другим, медленно, потом собрал языком с ладони последнюю чешуйку.

Потом тело ещё долго сидело и смотрело на воду, пока звезда над озером не побледнела.

Дома тело налило в синюю кружку воды из-под крана и выпило её стоя, у окна. Вода тоже была вкусной. Тело вымыло кружку, поставило на подоконник рядом с пультом и постояло ещё немного, глядя, как светлеет над мысом.

А потом выход.

Это похоже на то, как заканчивается фильм и в зале включают свет. Только что был другой мир, огромный и яркий, и вдруг — стены, кресла, пустые стаканчики под ногами. Краски не гаснут, они просто перестают что-то значить. Озеро за окном осталось тем же, но стало просто водой. Звезда — просто точкой.

Тело Андрея постояло у окна ещё минуту, ничего не понимая и ничего не пытаясь понять. Потом вернулось в комнату, легло на диван, натянуло на себя плед и закрыло глаза.

Всё, что было этой ночью, — соль, дым, кость в нёбе, мокрые глаза, звезда, — ушло вместе с тем, кто это чувствовал. Ушло целиком, как уносят с собой чемодан.

Андрею остался только протокол. Как чек без сумм: дата есть, а что покупали и почём — уже не прочесть. Позднее не осталось и его.

В четверг в заводской столовой давали рыбный суп из консервов. Андрей съел его, не замечая вкуса, отодвинул тарелку и вдруг сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

— Странное чувство, как отголосок из прошлого.. будто что-то хочется.

Сосед по столу, слесарь Витька, поднял голову:

— Чего?

Андрей посмотрел на него. Потом на тарелку. Внутри было что-то — тонкое, прозрачное, как та чешуйка на дне кружки. Не воспоминание даже, а место, где оно могло бы быть. И грусть, непонятно о чём.

— Да так, — сказал он. — Ничего.

Со временем и это чувство растворилось в серых буднях, словно его и не было никогда.

Пивнарь «Причал» стоял на набережной, в бывшем лодочном сарае, который лет пятнадцать назад обшили вагонкой, повесили над дверью якорь и решили, что так и надо. Внутри было шесть столов, стойка, телевизор под потолком и запах — пиво, жареная мойва, мокрые куртки. Летом сюда заходили приезжие, зимой — только свои.

Андрей с Костей сидели за третьим столом, у окна. Всегда за третьим. Если его занимали, они не садились за другой, а стояли у стойки и ждали, пока освободится. Ни разу об этом не договаривались. Просто так сложилось.

Бармен Лёша, не спрашивая, поставил перед ними две кружки светлого и тарелку мойвы.

— Ну, — сказал Костя.

— Ну, — сказал Андрей.

Они отпили. Костя вытер пену с рыжих усов тыльной стороной ладони.

Костя был большой — не толстый, а именно большой, как бывают большими старые шкафы: широкий в плечах, тяжёлый, основательный. Рыжина у него с годами повыгорела и отступила со лба, зато осталась в усах и в веснушках, которые густо сидели на скулах и на тыльных сторонах ладоней. Ладони были отдельная история: широкие, в мелких белых точках старых ожогов от сварки, с толстыми пальцами, которыми он, однако, ловко вязал на рыбалке самые мелкие узлы. Глаза светлые, почти прозрачные, и всегда немного прищуренные — будто он смотрит на солнце или на воду. Одевался он одинаково и зимой, и летом: клетчатая фланелевая рубашка с закатанными до локтя рукавами, поверх — рабочая куртка нараспашку. Холода он, кажется, не чувствовал вовсе.