Холостой ход - страница 2

Кружка была вымыта, хотя мыть её с вечера было не в его привычках. А на дне, в капле воды, плавала тонкая, почти прозрачная чешуйка — такая бывает у рыбы.

Андрей посмотрел на неё, вылил воду в раковину и поставил чайник.

В три часа одиннадцать минут глаза Андрея открылись.

Не он их открыл — они открылись. Так открывается дверь, когда кто-то входит с той стороны.

Телевизор уже не работал, по экрану ползла синяя надпись «Нет сигнала». В комнате было темно и тихо, только холодильник на кухне гудел своё. И в этой тишине, ясная и цельная, как камень, лежала одна мысль. Даже не мысль — решение, уже принятое, без всяких «может быть» и «потом»:

Копчёный сиг. Сейчас.

Тело встало с дивана легко, без обычного кряхтения. Пульт выпал из пальцев, но рука поймала его на лету — Андрей так никогда не умел. Рука подержала пульт, словно разглядывая, потом тело прошло на кухню и остановилось у окна.

Озеро было чёрное. Над ним стояли звёзды, крупные, октябрьские, и одна, низкая, отражалась в воде дрожащей дорожкой. Тело смотрело на неё долго, не шевелясь. Потом положило пульт на подоконник — бережно, как кладут вещь, которая ещё понадобится, — и пошло одеваться.

На улице было холодно, градуса два, не больше. Холод был везде: на щеках, в ноздрях, в пальцах, которые пришлось сунуть в карманы. Но это был не тот холод, который Андрей знал по утренним дорогам на завод, — привычный, досадный, от которого хочется поскорей в тепло. Этот холод был интересный. Каждый вдох обжигал горло, и тело дышало глубже, нарочно, чтобы обожгло ещё раз.

Пахло водой, мокрым камнем, гнилыми листьями. И откуда-то с набережной — дымом. Ольховым, сладковатым.

Тело пошло на запах.

У лодочной станции, за перевёрнутыми лодками, светилось красное. Это была коптильня Семёныча — железная бочка на кирпичах, с трубой, обмотанной проволокой. Семёныч коптил по ночам, чтобы к утру продать рыбакам. Он сидел рядом на ящике, в ватнике и шапке, и курил.

Увидев Андрея, он не удивился.

— А, — сказал он. — Опять ты, полуночник. Не спится?

Тело улыбнулось. Это была широкая, открытая улыбка, от которой у Андрея к утру ныли бы скулы, если бы он о ней знал.

— Не спится, — сказал рот Андрея его голосом, но как-то иначе, медленнее, будто пробуя каждое слово на зуб.

— Сига, небось?

— Сига.

Семёныч крякнул, поднялся, открыл бочку. Оттуда вывалилось облако дыма, белое в свете фонаря, и запах стал таким густым, что тело на секунду закрыло глаза. Семёныч подцепил проволочным крюком золотистую рыбину, положил на газету, завернул.

— Горячий, смотри.

Тело взяло свёрток обеими руками и прижало к груди. Горячий. Через газету жгло ладони. Тело не отдёрнуло рук.

Оно ело, сидя на перевёрнутой лодке, медленно, руками.

Сначала кожица — тонкая, золотистая, она отходила от мяса с тихим влажным звуком. Тело долго держало её во рту, не жуя. Потом мясо: белое, слоистое, оно распадалось на волокна, и каждое волокно было солёным, и дымным, и жирным, и чуть сладким, и ещё каким-то, для чего у Андрея не было слова, а у того, кто сейчас смотрел его глазами, слов не было вовсе.

Вот оно. Вот что они называют солёным.

Там, откуда он пришёл, вкуса не было. Было знание о вкусе — точное, исчерпывающее, разложенное на молекулы и реакции рецепторов. Он знал про сига всё. Химический состав, температуру копчения, почему ольха, а не берёза. Он изучал это так, как изучают карту страны, в которой никогда не был.