Когда гаснут софиты - страница 7

— Затем же, зачем и этот ошейник за два миллиона, — Лоран кивнула на бриллиантовую змею, тускло сверкавшую на железной ступеньке рядом с золотой статуэткой. — Положено по контракту улыбаться и изображать счастье, даже если у тебя пережата сонная артерия.

Нолан взял в пальцы золотую фигурку «Оскара», взвесил её в руке с ироничным видом и поставил вертикально рядом с её бедром.

— Я видел из ложи, как ты его получала полчаса назад, — негромко заметил он. — Со стороны казалось, что это лучший вечер в твоей жизни, Лоран Вейл.

Она горько усмехнулась, сильнее кутаясь в воротник его куртки и пряча подбородок в мягкую кожу:

— На сцене я работаю, мистер Кросс. А лучший вечер закончился в ту минуту, когда я спустилась в зал.

Она замолчала, глядя в тёмный переулок, и вдруг поймала себя на том, что ей совершенно не хочется врать или держать лицо перед этим человеком.

— Спасибо, что не достали телефон, — тихо добавила она. — И что помогли. Там внутри... меня пять минут назад уже сняли на видео, когда я пыталась вырваться и выйти сюда. Завтра утром весь мир будет обсуждать, с чего это я слетела с катушек.

Нолан нахмурился, его взгляд стал жестче:

— И ты поэтому сидишь здесь на бетоне и трясешься? Из-за кучки лицемеров с телефонами, которые через пять минут после твоей победы ищут, где ты оступишься?

— Вы не знаете мою семью и этот город, — ответила Лоран. — Здесь не прощают слабости. Особенно когда твоя фамилия Вейл, и половина зала уверена, что награду тебе купил отец.

Нолан смотрел на нее долго и пристально.

В желтом свете фонаря его лицо больше не казалось пугающим — в нем была какая-то усталая, суровая правда человека, который сам прошел через мясорубку чужих ожиданий и выжил только потому, что научился посылать всех к черту.

— Я видел твой фильм на прошлой неделе в самолете, Вейл, — вдруг сказал он совершенно серьёзно. — «Тихую воду». Та сцена на пирсе под дождем, где ты три минуты молчишь в камеру.

У Лоран удивленно дрогнули ресницы:

— Вы смотрели?

— Смотрел. И если кто-то в том зале вякает, что за такую игру можно заплатить папиными деньгами — можешь смело бить им этим золотым мужиком по башке. Он тяжёлый, килограмма четыре точно есть.

Лоран смотрела на него во все глаза — и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, тихо, хрипло рассмеялась.

Смех вышел коротким, но от него внутри словно окончательно лопнул последний ледяной пузырь страха.

Глаза Нолана при звуке её смеха мгновенно потемнели; его взгляд опустился к её губам, и в воздухе между ними на узкой железной лестнице вдруг повисло что-то плотное, горячее и совсем не похожее на разговор двух случайных знакомых.

— Вы... — начала Лоран, но в этот момент у нее в клатче коротко завибрировал телефон, а в дальний конец переулка с улицы свернули яркие белые фары тяжёлого чёрного внедорожника.

Машина остановилась в двадцати метрах от лестницы. Дверца распахнулась, и на мокрый асфальт вышла высокая женщина в черном тренировочном костюме и кожаной куртке, быстрым, хищным взглядом сканируя подворотню.

Стелла.

Лоран торопливо поднялась со ступеньки, подхватывая одной рукой свои босоножки и злополучное колье, а второй взялась за края кожаной куртки Нолана, намереваясь снять её и вернуть владельцу:

— За мной приехали. Возьмите куртку, я...

Нолан поднялся следом, оказываясь прямо перед ней на узкой площадке — высокий, широкоплечий, заслоняющий собой весь свет фонаря, — и его здоровая левая рука легла поверх её пальцев у ворота куртки, не позволяя расстегнуть молнию.