Курение - страница 7



Прошлое не просило, чтобы я изменил его. Это невозможно, хотя ум долго не сдаётся и пытается редактировать старые сцены с упорством плохого режиссёра. Прошлое просило другого: увидеть, где я разделил себя. Где решил, что одна моя часть допустима, а другая должна исчезнуть. Где сделал боль доказательством собственной неправильности. Где выбрал не целостность, а приемлемость. Где сказал себе: «вот таким быть нельзя», и с этого мгновения начал жить не весь.

Внутри каждого такого места возникала маленькая незавершённость. Не событие держало меня, а тот я, которого я там оставил. Он мог быть растерянным, испуганным, униженным, злым, нуждающимся, зависимым, слабым, слишком чувствительным. Он мог быть тем, кого мне было стыдно признать собой. И пока я отказывался возвращаться к нему, ритуал забвения был мне почти необходим. Не потому, что я любил дым больше жизни, а потому что дым позволял не слышать этот зов во всей его простоте.

Иногда мне казалось, что прошлое нападает. На самом деле оно возвращало долг. Всё непрожитое возвращается не из мести, а из верности целому. Жизнь странно милосердна: она не даёт навсегда выбросить из себя то, что принадлежит тебе. Она будет стучать через тревогу, через тоску, через тело, через тягу, через повторяющиеся сценарии, через людей, которые удивительно точно нажимают на старые кнопки, будто проходили специальное обучение у твоего подсознания. И если ты не открываешь дверь осознанием, однажды рука сама тянется к реквизиту. Не потому, что реквизит главный. Потому что он давно стал ключом в другую комнату иллюзии.

Я много раз курил не от желания, а от воспоминания, которое даже не успевало стать воспоминанием. Поднимался старый стыд — и я уже искал способ сделать его мутнее. Возникало ощущение собственной неполноценности — и дым становился почти заботливой занавеской. Всплывала боль отвержения — и ум срочно начинал рассказывать мне, каким я стану потом. Потом я брошу. Потом изменюсь. Потом докажу. Потом стану достойнее. Потом можно будет вернуться к себе без риска увидеть того, кто всё ещё сидит в прошлом и ждёт.

Так прошлое соединялось с будущим. Они вообще работали парой, как два жреца одного храма. Прошлое приносило боль, будущее приносило обещание. Прошлое говорило: «Ты не справился». Будущее отвечало: «Зато потом справишься». Прошлое показывало отверженного меня. Будущее рисовало улучшенного меня. А между ними я совершал ритуал, в котором настоящее было лишним свидетелем. В настоящем нельзя было спрятаться за анализ или план. В настоящем пришлось бы почувствовать. А чувствование тогда казалось мне слишком прямым путём, почти неприличным в своей простоте.

Я был человеком сложных обходных дорог. Если можно было вместо одного честного внутреннего поворота устроить многоэтапную систему самосовершенствования с регулярными провалами и драматическими выводами, я, разумеется, выбирал систему. Система давала ощущение занятости. Она позволяла быть не живым, а работающим над собой. Это гораздо безопаснее. Живой человек чувствует. Работающий над собой человек планирует, оценивает, корректирует, страдает от несоответствия плану и иногда выходит покурить, чтобы пережить тяжесть своего духовного пути.

Прошлое терпеливо ждало, пока я наиграюсь в управление.

Оно не требовало от меня стать лучше. Это я так думал. Прошлое не требовало доказательств. Не требовало героизма. Не требовало, чтобы я переписал жизнь и принёс ему отчёт о выполненных улучшениях. Оно требовало невозможного только на первый взгляд: перестать отворачиваться от той части себя, которую я когда-то оставил там одну. Вернуться не взрослым судьёй, не строгим воспитателем, не борцом с дурными привычками, а присутствием. Присутствие — странная вещь. Оно ничего не исправляет силой, но от него многое перестаёт быть изгнанным.