Читать онлайн Роман Егоров - Курение

Я думал, что курение начинается с огня. Потом увидел: огонь был только свидетелем. Всё начиналось в том месте, где я уже отвернулся от себя.

Я не сразу понял, что курение было древним ритуалом. Слишком уж буднично оно выглядело. В древнем ритуале, как мне тогда казалось, должны быть каменные круги, странные напевы, тяжёлые одежды, огонь в чашах и люди с выражением лица, будто они знают нечто такое, за что в обычной жизни их бы попросили говорить проще. А здесь всё было почти смешно в своей обыденности: рука, карман, пачка, зажигалка, короткий взгляд в сторону, будто я собирался не исчезнуть из себя, а просто сделать маленькое техническое обслуживание нервной системы.

Я называл это курением, потому что так было удобнее. Удобные слова вообще часто служат занавесками на окнах внутреннего пожара. «Покурить» звучало легко, почти невинно, как выйти на минуту, перевести дыхание, побыть одному, не отвечать, не чувствовать, не участвовать. В этом слове не было трагедии, и, возможно, именно поэтому оно так хорошо скрывало её. Если бы я каждый раз говорил честно: «Я сейчас совершу ритуал забвения, чтобы не встретиться с болью, которую сам же породил отвержением себя», — жизнь стала бы слишком театральной даже для меня. Пришлось бы уважать собственную драму, а я предпочитал уважать зажигалку. Она была проще, надёжнее и не задавала вопросов.

Огонь появлялся быстро. В этом была его особая дерзость. Я мог долго сомневаться, взвешивать, обещать, собираться, начинать новую жизнь с понедельника, со следующего месяца, после сложного периода, после последней пачки, после окончательного внутреннего разворота, который почему-то всё время переносился, как важное совещание у человека, не желающего встречаться с собой. Огонь не переносился. Он вспыхивал сразу. И я каждый раз немного завидовал этой способности быть мгновенным. Маленькое пламя знало своё дело лучше, чем я знал себя.

Но курение начиналось не с огня. Это я понял поздно, когда ритуал уже успел стать настолько родным, что казался частью характера. Оно начиналось в прошлом, в тех незаметных местах, где я оставлял себя, чтобы выжить, понравиться, не мешать, не быть неудобным, не быть слабым, не быть злым, не быть настоящим слишком громко. Внутреннее изгнание редко выглядит как изгнание. Человек не выводит себя из собственного сердца под конвоем. Он делает это культурно: улыбнулся, промолчал, потерпел, согласился, объяснил себе, что так надо, назвал боль зрелостью, страх — благоразумием, а отвержение себя — умением держаться.

Так во мне появлялась разделённость. Одна часть должна была быть приемлемой, другая — спрятанной. Одна могла жить на свету, другая отправлялась в подвал, где со временем начинала пахнуть не тьмой, а одиночеством. Я долго думал, что страдаю от слабости воли. Потом увидел, что воля тут была почти ни при чём. Я страдал от того, что объявил часть себя недопустимой, а потом удивлялся, почему внутри стало больно. Удивляться этому — всё равно что выбросить из дома ребёнка, а потом жаловаться на странные звуки за дверью.

Курение входило в эту боль мягко, почти заботливо. Оно не приходило как враг. Враг, по крайней мере, честно ломится в дверь. Курение приходило как помощник, как маленький жрец забвения с огоньком в руках и очень убедительной интонацией: «Не сейчас. Не чувствуй это сейчас. Посмотри лучше туда, где всё можно объяснить, или туда, где всё когда-нибудь исправится». И я послушно уходил. Не из настоящего, потому что в настоящем меня в эти моменты уже не было. Настоящее не нуждалось в дыме. В нём можно было почувствовать боль, увидеть стыд, заметить тревогу, признать отверженную часть и не умереть от честности. Но я жил не там. Я жил в иллюзии разделённости, где прошлое доказывало мою неполноценность, а будущее обещало когда-нибудь выдать мне право на любовь к себе.

Дым становился мостом между двумя иллюзиями. С одной стороны было прошлое — тяжёлое, липкое, умное, с прекрасной памятью на всё, что можно использовать против меня. Там хранились обиды, недосказанные слова, лица, перед которыми я всё ещё пытался оправдаться, сцены, где я был не таким, каким должен был быть, и странное чувство, будто где-то давно меня уже признали недостаточным, а я просто продолжаю жить под этим приговором. С другой стороны было будущее — светлое, нарядное, почти рекламное. Там я уже был другим: свободным, спокойным, собранным, чистым, дисциплинированным, благородно некурящим и слегка сияющим, как человек, который наконец победил все свои низшие проявления и теперь может пить чай с видом законченного эволюционного процесса.

Между этими берегами я и курил. Из боли прошлого — в фантазию будущего. Из «со мной что-то не так» — в «потом я стану таким, как надо». Из стыда — в план. Из раны — в проект. Ум был доволен: он обожал проекты. Особенно те, которые позволяли не чувствовать. Он мог анализировать, выстраивать, сравнивать, обещать, придумывать дату, создавать систему, оценивать прогресс, проваливаться, снова оценивать, снова обещать. Если бы за количество внутренних планов по освобождению от курения выдавали медали, я мог бы открывать музей. Правда, экскурсии пришлось бы проводить на балконе.

Балкон вообще был странным местом. Не просто архитектурной деталью, а маленькой часовней между жизнью и бегством. Я выходил туда с видом человека, которому нужно немного воздуха, хотя на самом деле шёл за дымом. В этом был особый юмор мироздания: чтобы забыть себя, я выбирал место, где якобы должен был дышать. Стоял, смотрел куда-то вдаль, делал затяжку и позволял мыслям развернуть своё представление. Прошлое выходило первым, как опытный артист с усталым лицом. За ним будущее, полное обещаний и дешёвого света. Настоящее скромно ждало в стороне, но я его редко замечал. Оно не умело так драматично страдать и так красиво обещать.

Внутри этого ритуала у меня постепенно сложились две фигуры. Первая была курильщиком. Я долго относился к нему как к порче в биографии. Он мешал мне выглядеть цельным, правильным, управляемым. Он пах дымом, срывал обещания, прятал зажигалки, умел находить оправдания с такой скоростью, что отдельные философы могли бы позавидовать его метафизической гибкости. Я презирал его за слабость, хотя теперь понимаю: презрение было просто ещё одной формой слепоты. Курильщик во мне не был слабым в том смысле, в каком это слово любят использовать внутренние прокуроры. Он был уставшим. Он был тем, кто когда-то решил: если боль нельзя исцелить, её можно хотя бы затуманить. Если себя нельзя принять, себя можно временно забыть. Если разделённость слишком громкая, можно дать ей дымовую завесу и назвать это паузой.

Вторая фигура появилась позже и сразу заявила о себе как спаситель. Борец с курением. Он пришёл с прямой спиной, ясным взглядом и набором правильных фраз. Он говорил о здоровье, свободе, достоинстве, чистом дыхании, силе, уважении к себе. Я хотел ему верить. Более того, я был готов вручить ему власть, потому что устал от курильщика и его дымной дипломатии. Но со временем стало заметно, что борец говорит не только голосом свободы. В его интонации было слишком много стыда. Он не столько любил жизнь, сколько ненавидел того, кто не мог немедленно стать лучше. Он хотел освободить меня от ритуала, но сам оставался частью ритуала, потому что тоже уводил меня в будущее: туда, где я наконец стану достойным себя.

Так они и держали круг. Курильщик уводил меня из боли в дымную фантазию забвения. Борец уводил меня из боли в светлую фантазию победы. Один говорил: «Сейчас забудем». Другой говорил: «Потом исправимся». Один держал реквизит. Другой держал приговор. Оба были заняты мной, но ни один не был мной целиком. И пока я выбирал между ними, я не замечал, что сама необходимость выбора уже рождена разделённостью.

Тело тоже участвовало в этой истории без всякой поэзии. Никотин не был символом и не собирался становиться метафорой ради красоты книги. Он входил в кровь, менял состояние, цеплял нервную систему, требовал повторения. Тело привыкало к искусственному поступлению вещества, а потом просило его снова. В этом не было морали. Тело не виновато в том, что к нему долго относились как к полю боя для духовных решений. Оно делало то, что делает тело: запоминало, требовало, реагировало, страдало, очищалось, снова требовало. И долгое время я либо потакал ему, либо обвинял его. Забота пришла позже, когда я начал понимать, что тело нельзя вывести из ритуала презрением. Оно слишком честно для таких грубых методов.

Но если бы дело было только в никотине, всё было бы проще и честнее. Тогда можно было бы говорить только о веществе, сроках вывода, симптомах отмены, рецепторах, поддержке, способах прохождения тяги. Всё это важно, но это ещё не весь человек. Во мне курило не только тело. Курил ум, когда превращал боль в анализ. Курила память, когда снова и снова возвращала меня туда, где я себя оставил. Курила фантазия, когда рисовала будущего спасённого меня. Курила душа, когда просила не исцеления, а хотя бы временного забвения. И над всем этим тихо стояло сознание, которое всё ещё верило, что должно кого-то победить, прежде чем сможет вернуться к себе.

Поворот случился не как подвиг. Подвиги, если честно, часто переоценены. Внутренние развороты гораздо скромнее. Они приходят не под музыку, а в тишине, где вдруг становится невозможно продолжать старую ложь с прежним уважением к её декорациям. Однажды я просто увидел ритуал целиком. Не отдельную затяжку, не тягу, не слабость, не клятву, не очередной провал, а весь круг: боль прошлого, отвержение себя, желание забыться, реквизит, никотин, дым, фантазию будущего, борца, стыд, новую клятву, напряжение, срыв и снова боль. Я увидел, что всё это было не набором случайных эпизодов, а хорошо отработанным обрядом, в котором я много лет участвовал с серьёзностью человека, считающего свой сон реальностью.

И тогда я впервые не стал сразу выбирать сторону. Не бросился спасать себя через борьбу и не побежал забываться через дым. Я остался внутри видения. Это было непривычно, почти неловко, как если бы во время спектакля актёр вдруг перестал играть и заметил зал, костюм, свет, собственную усталость и странную преданность роли. Курильщик во мне больше не выглядел врагом. Он оказался печальным хранителем забвения, которому когда-то поручили защищать меня от боли способом, доступным изгнанной части. Борец с курением тоже перестал быть надзирателем в окончательном смысле. Под его жёсткостью обнаружилась сила, которая хотела жизни, просто не умела любить того, кого спасала.

В этом узнавании не было мгновенного освобождения. Древние ритуалы не исчезают от одной красивой мысли, даже если мысль очень довольна собой. Тело ещё помнило никотин. Ум ещё любил прошлое и будущее. Курильщик ещё знал дороги к дыму. Борец ещё время от времени надевал форму внутреннего контролёра и требовал немедленной святости поведения. Но что-то главное изменилось: ритуал перестал быть невидимым. А невидимое управляет человеком гораздо сильнее, чем то, на что он способен смотреть.

Я начал выходить не из курения как действия, а из забвения как состояния. Это оказалось глубже и тише, чем все мои прежние попытки бросить. Я переставал использовать будущего правильного себя как повод не встречаться с собой настоящим. Я переставал смотреть на прошлое как на суд, где приговор уже вынесен и остаётся только закурить в коридоре. Я учился слышать тело без ненависти, видеть тягу без паники, замечать фантазию без поклонения, узнавать боль без немедленного бегства. Самым трудным было не убрать реквизит. Самым трудным было не уходить из себя в тот момент, когда прежний ритуал уже открывал дверь.