Курение - страница 3



Я думал, что курение появилось позже, как дурная привычка, неудачный выбор, слабость, наследие компании, нервов, обстоятельств, взрослости, скуки и прочих прекрасных объяснений, за которыми удобно прятать более глубокую правду. Но чем внимательнее я смотрел, тем яснее видел: курение пришло туда, где уже была боль. Оно не создало разделённость. Оно нашло её, как вода находит трещину. И стало течь туда снова и снова, пока трещина не начала казаться частью дома.

В этой боли было что-то древнее. Не потому, что моя личная история была особенно выдающейся. Личная история вообще любит изображать из себя уникальную трагедию, хотя чаще всего повторяет универсальный сюжет в костюме местных обстоятельств. Древним было само движение: отвергнуть часть себя, почувствовать боль раскола, испугаться этой боли и найти ритуал, который поможет не чувствовать её напрямую. Так человек из века в век создаёт маленькие обряды забвения. Меняются предметы, вкусы, вещества, формы, разрешённые и запрещённые реквизиты, но внутренний жест остаётся прежним: не входить туда, где болит.

Курение оказалось одним из самых удобных таких жестов. Оно было коротким, переносным, социально понятным и почти благородным в своей простоте. Не надо объяснять, что внутри поднялась старая боль отвержения, что одна часть меня снова объявлена недостойной, что я устал быть исправленной версией себя, что мне хочется исчезнуть из внутреннего суда хотя бы на несколько минут. Достаточно сказать: «Пойду покурю». В этой фразе было странное милосердие культуры. Она открывала дверь, за которой можно было не быть честным ни с кем, включая себя.

Но в первой главе моего внутреннего курения не было ни пачки, ни дыма. Там было отвержение качества. Каким именно было это качество, я не сразу понимал. Иногда мне казалось, что я отвергал слабость. Иногда — злость. Иногда — зависимость, потребность, страх, мягкость, беспомощность, желание опереться, желание быть принятым без доказательств. Позже я увидел: дело было не в одном качестве, а в самом принципе внутреннего отбора. Я хотел оставить в себе только то, что можно уважать. А всё, что не укладывалось в образ достойного человека, признавалось лишним.

Особенно много сил уходило на борьбу с образом курильщика, хотя тогда он ещё только складывался в глубине. Курильщик казался мне тем, кем нельзя быть. Слабым. Зависимым. Неуправляемым. Тем, кто нуждается в реквизите, чтобы справиться с собой. Тем, кто не владеет собой полностью, а значит, не достоин полного уважения. Я ещё не понимал, что, отвергая курильщика, я создаю его тень. Я ещё верил в детскую магию внутреннего насилия: если достаточно сильно не признавать что-то своим, оно перестанет быть моим.

Не перестало.

Ничто подлинно моё не исчезало от того, что я отказывался смотреть. Оно просто уходило глубже. Там, где качество лишалось права быть увиденным, начиналась боль. Не наказание. Не кара. Не мистический штраф за неправильное поведение. Просто боль разрыва. Как если бы живую ткань разделили на достойную и недостойную, а потом удивились, почему всё тело ноет. Душа не любит ампутаций, даже если они совершаются во имя приличия, самосовершенствования или здорового образа жизни с выражением внутреннего превосходства.

Я хотел быть цельным, но понимал цельность как наличие только правильных частей. Это была одна из моих самых изящных глупостей. Целостность казалась мне чем-то чистым, светлым, собранным, лишённым всего низкого, зависимого, тёмного, странного, болезненного. Я представлял себе целого человека как некое торжественное существо без внутренних подвалов, без стыда, без срывов, без слабости, без желания закурить в момент, когда реальность становится слишком близкой. В общем, я представлял не целого человека, а красиво отредактированный рекламный макет. Желательно без мелкого шрифта и противопоказаний.