Курение - страница 4



Жизнь, к счастью, не уважала мои макеты.

Она возвращала мне отвергнутое качество разными путями. Иногда через усталость. Иногда через раздражение. Иногда через внезапное желание спрятаться от всех и от себя. Иногда через ту самую внутреннюю пустоту, которую сложно описать без риска показаться человеком, которому срочно нужно выйти на воздух. Воздух, правда, я часто подменял дымом, но тогда это казалось разумной технической заменой. Воздух требовал присутствия. Дым позволял фантазировать.

Так боль разделённости становилась топливом ритуала. Не никотин был первым топливом, как мне долго казалось. Никотин закреплял, усиливал, требовал повторения, втягивал тело в круг. Но самое первое движение происходило глубже: я не мог быть рядом с тем качеством, которое сам же изгнал. Я не мог сказать: да, это тоже я; да, во мне есть слабость; да, во мне есть зависимость; да, во мне есть желание забыться; да, во мне есть часть, которая не умеет выдерживать боль иначе. Вместо этого я говорил: это не должно быть мной. А всё, что «не должно быть мной», начинало жить во мне без моего участия.

С этого начинается любая внутренняя тень: не с наличия качества, а с отказа признать его частью целого. Само качество не разрушает человека так сильно, как война с ним. Слабость, увиденная сознанием, становится дверью к честности. Слабость, изгнанная из сознания, начинает искать обходные пути. Злость, увиденная сознанием, может стать силой границы. Злость, изгнанная в подвал, превращается в дымящиеся руины отношений. Курильщик, увиденный сознанием, может рассказать о боли. Курильщик, отвергнутый и осмеянный, берёт реквизит и начинает проводить свой обряд без приглашения хозяина.

Тогда я ещё не был хозяином. Я был скорее администратором приличного фасада. Следил, чтобы внешне всё выглядело терпимо. Чтобы можно было работать, говорить, улыбаться, шутить, держаться, иногда даже вдохновлять других на ясность, что особенно забавно, если внутри в это время идёт тихая гражданская война с участием пепельницы. Я умел объяснять себе почти всё. Почему сейчас не время чувствовать. Почему сейчас надо потерпеть. Почему сейчас лучше не трогать старую боль. Почему сейчас можно немного забыться, а потом уже обязательно разобраться. Потом — это вообще великое слово ритуала. Оно обещает выход, но чаще продлевает круг.

В боли разделённости всегда есть два направления бегства: назад и вперёд. Назад — в прошлое, где я снова и снова нахожу доказательства собственной неправильности. Вперёд — в будущее, где создаю образ себя, которого наконец можно будет принять. Курение легко становилось мостом между этими направлениями. Я закуривал и оказывался в старой сцене, а через мгновение уже строил план нового себя. В этом было почти гениальное устройство: боль не проживалась, зато постоянно обсуждалась; жизнь не менялась, зато бесконечно проектировалась; я не возвращался к себе, зато регулярно обещал себе, что однажды вернусь.

Самоирония пришла позже. Сначала было не до неё. Сначала каждый срыв казался драмой мирового масштаба, достойной мрачной музыки и внутреннего монолога о ничтожестве человеческой природы. Потом, когда я начал видеть ритуал, мне стало немного смешно. Не зло, не насмешливо, а тепло и грустно. Сколько серьёзности я вложил в то, чтобы не замечать очевидного. Сколько стратегий построил вокруг боли, к которой надо было просто повернуться лицом. Сколько раз я объявлял войну дыму, не видя, что дым — только знак костра, разведённого глубже, в месте моего самоотвержения.