Курение - страница 6



Я называл это нервами. Нервы вообще хорошее слово. В него можно сложить почти всё, что не хочется понимать. Нервничаю — значит, покурю. Устал — значит, покурю. Раздражён — значит, покурю. Вспомнил что-то неприятное — тем более покурю, потому что неприятные воспоминания требуют особого отношения, желательно дымного. Так ритуал получал благородные поводы. Он не выглядел бегством от боли. Он выглядел бытовой заботой о состоянии, маленьким перерывом, способом собраться. Собраться, правда, чаще всего означало разойтись с собой ещё на несколько шагов, но тогда я не был настроен на такие тонкости.

Прошлое поднималось не как одна большая трагедия, а как множество маленьких недосказанностей, которые с годами стали внутренним хором. Где-то я не защитил себя. Где-то предал своё чувство, потому что боялся потерять чьё-то одобрение. Где-то согласился, хотя всё внутри сжалось. Где-то промолчал и потом долго придумывал идеальный ответ, который, конечно, приходил через три года и звучал великолепно, особенно в полном одиночестве. Где-то меня не приняли, и я сделал из этого не грустный эпизод, а тайный закон: значит, таким быть нельзя. Где-то я сам отверг себя быстрее других, чтобы опередить возможную боль, как человек, который поджигает дом, боясь, что его когда-нибудь выселят.

Я не знал, что оставляю себя в этих местах. Мне казалось, что я просто иду дальше. Так все говорят: «Надо идти дальше». Это выражение звучит мудро, пока не обнаружишь, что дальше пошёл не весь ты. Какая-то часть осталась там, в старой комнате, в старом разговоре, в старом стыде, в старом ощущении, что тебя можно любить только при условии правильного поведения. И потом эта оставленная часть не исчезает. Она не стареет вместе с календарём. Она живёт в своём времени и ждёт, когда ты вернёшься не с объяснением, а с присутствием.

Но я возвращался туда с дымом.

В каждом перекуре прошлое получало право говорить. Удивительно, как быстро ум умеет превращать дым в экран. Стоило появиться огню, первому вдоху, первому выдоху — и внутри начинался показ старых фильмов. Иногда это были драматические сцены, иногда мелкие бытовые эпизоды, которые почему-то держали сильнее крупных событий. Может быть, потому что маленькие боли легче спрятать. Они не требуют официального траура, им не положены слова поддержки, их можно не признавать. Подумаешь, не поняли. Подумаешь, посмотрели не так. Подумаешь, не выбрали, не услышали, перебили, посмеялись, отвернулись. Подумаешь, сам себя предал ради мира, в котором всё равно не стало теплее. Подумаешь.

Вот из этих «подумаешь» и строится внутренняя тюрьма.

Прошлое особенно любит те места, где я сделал вывод о себе. Не просто пережил боль, а поверил ей как приговору. «Я слабый». «Я лишний». «Я неудобный». «Меня слишком много». «Меня недостаточно». «Со мной что-то не так». «Таким меня не примут». Эти фразы редко звучали прямо. Они оседали глубже слов, превращаясь в воздух внутреннего мира. Я дышал ими и думал, что это просто жизнь. А когда становилось трудно дышать, я выходил покурить. Великолепная ирония: я отравлял дыхание, чтобы не замечать, что давно дышу приговором.

Курение делало прошлое терпимым, но не освобождало от него. Оно позволяло подойти к боли на безопасное расстояние, посмотреть на неё сквозь дым и тут же уйти в рассуждение. Ум начинал работать: почему так произошло, кто виноват, как надо было ответить, что теперь делать, как стать сильнее, как больше не повторить, как доказать, что я другой. Анализ создавал ощущение власти над прошлым. Казалось, если я достаточно подробно всё разберу, боль наконец признает мою интеллектуальную компетентность и удалится. Но боль не уходила. Ей не нужен был анализ. Ей нужно было, чтобы я вернулся туда, где оставил себя, и перестал использовать мысли как дым без огня.