Лисья маска - страница 4

Глава вторая

Императрица вернулась через три дня. Лиса знала, что так будет, с того самого мгновения, как последняя песчинка упала на пол, а из щели между половицами пробился бледный росток белены, который она так и не решилась вырвать, оставив его расти в темноте, питаясь лишь холодным воздухом и отголосками той странной ночи. Росток за три дня вытянулся, окреп, приобрел болезненный, но упрямый вид, и Лиса, просыпаясь каждое утро на своем узком топчане, застеленном грубым одеялом, первым делом смотрела на него, словно сверяясь с живым барометром. Он был ее компасом, ее связью с той, что ушла, но не ушла до конца, оставив в этой прокуренной травами каморке часть своей души, сама того не желая и даже не подозревая. И когда на третий день, ближе к полуночи, в дверь снова постучали — не властно, не требовательно, а как-то неуверенно, словно стучавший сам сомневался в своем праве здесь находиться, — Лиса уже ждала. Она сидела за столом, перебирая четки из сушеных ягод боярышника, и даже не вздрогнула, услышав этот тихий, почти извиняющийся стук. Она поднялась, поправила платок на плечах, подошла к двери и отворила ее без лишних вопросов, заранее зная, кого увидит на пороге.

Императрица стояла перед ней, но это была уже не та женщина, что приходила три дня назад. Тогда, в первую встречу, она держалась как правительница, даже спрятанная под грубым дорожным плащом, даже в этой убогой обстановке, где все кричало о бедности и простоте. Ее спина была прямой, подбородок вздернут, а взгляд — острым и оценивающим, как у полководца перед битвой. Теперь же перед Лисой стояла женщина, в чьих глазах читалось нечто иное. Не страх, нет, страх был ей неведом по определению, ибо она с детства привыкла к мысли, что бояться должны ее, а не она. Но в этих глазах, обрамленных тонкой сеточкой морщин, которые не мог скрыть даже искусный грим, появилось нечто, что Лиса распознала сразу, ибо видела это сотни раз в глазах тех, кто приходил к ней за советом. Голод. Не телесный, не тот, что утоляют хлебом и вином, а иной, глубинный, духовный голод, который гложет человека изнутри, заставляя его искать ответы на вопросы, которые он даже не осмеливается произнести вслух. Императрица пришла снова, и на этот раз она не спрашивала о любви, о правлении или о политике. Она пришла просто слушать. Слушать голос Лисы, который за эти три дня звучал в ее голове громче, чем голоса всех советников, вместе взятых.

Она вошла, уже не дожидаясь приглашения, но вошла не как хозяйка, а как гостья, робеющая перед порогом, и Лиса заметила, как дрогнули ее пальцы, когда она откинула капюшон плаща, явив миру простое, почти крестьянское платье без единого украшения, словно она нарочно сняла с себя все знаки власти, чтобы предстать перед гадалкой обнаженной, уязвимой, смертной. Лиса молча указала ей на то же кресло, обитое потертым рытым бархатом, и Императрица села, но не так, как в прошлый раз — величественно и прямо, а как-то иначе, чуть подавшись вперед, словно стремясь стать ближе, впитать в себя каждое слово, каждый жест, каждый вздох той, что сидела напротив. В комнате снова горела свеча, на этот раз из простого желтого воска, и пламя ее было ровным, спокойным, не выстреливало зелеными искрами, не наполняло воздух потусторонним дымком. Лиса нарочно выбрала эту свечу, чтобы не будоражить пространство, чтобы оставить его чистым, нейтральным, готовым принять то, что должно было произойти. А произойти должно было нечто такое, чего она сама до конца не понимала, но что чувствовала всем своим существом, каждой клеточкой кожи, каждым волоском на затылке.