Лисья маска - страница 5

Императрица заговорила первой, и голос ее звучал глухо, словно она долго молчала перед этим, боясь нарушить тишину собственных покоев. Она сказала, что не может выбросить из головы слова, услышанные здесь три дня назад. Что они преследуют ее днем, когда она принимает послов и подписывает указы, и ночью, когда она лежит в своей огромной постели, глядя в темноту и слушая, как ветер гудит в печных трубах. Что она пыталась забыть, пыталась отмахнуться, убедить себя, что это всего лишь бред безумной гадалки с чердака, но не смогла. Потому что в этих словах была правда, которую она искала всю свою жизнь, но никогда не находила, потому что никто не смел говорить с ней так, как говорила Лиса. Никто не смел смотреть на нее и видеть не императорскую мантию, не корону, не власть, а ее саму — женщину из плоти и крови, с теми же страхами, сомнениями и желаниями, что и у любой другой. И теперь, сказала она, ее тянет сюда, как мотылька тянет на пламя свечи, и она знает, что может обжечься, но ничего не может с собой поделать. Она хочет слушать. Хочет, чтобы Лиса говорила с ней снова и снова, о чем угодно, хоть о картах, хоть о травах, хоть о звездах, хоть о той пустоте, что зияет внутри каждого человека, но особенно остро — внутри того, кто носит корону.

Лиса слушала ее молча, не перебивая, и в груди у нее росло странное, незнакомое прежде чувство. Это не было состраданием, ибо Лиса давно научилась отгораживаться от чужих страданий невидимой стеной, чтобы не сгореть дотла в огне чужих судеб. Это не было и любопытством, ибо любопытство она удовлетворила еще в первую встречу, заглянув в душу Императрицы глубже, чем та сама когда-либо заглядывала. Это было нечто иное, более темное и более опасное. Это было осознание власти. Не той власти, что дается короной, армией и золотой казной, а иной, более тонкой, более глубинной власти, которая возникает, когда один человек добровольно открывает свою душу другому и вкладывает в его руки ключи от самых потаенных своих покоев. Императрица, сама того не сознавая, сделала именно это. Она пришла сюда не за советом и не за предсказанием. Она пришла, чтобы подчиниться. Чтобы найти того, кто скажет ей, что делать, кто возьмет на себя груз ее решений, кто станет ее компасом в том лабиринте из дыма и яда, который она называла политикой. И Лиса, глядя в эти голодные, ищущие глаза, поняла, что может стать этим компасом. Может взять эту женщину, облаченную в невидимую мантию абсолютной власти над миллионами, и повести ее за собой, как ведут на поводу самого дорогого скакуна.

Она заговорила, и голос ее был тихим, ровным, как течение глубокой реки. Она не стала спрашивать, чего именно хочет Императрица, потому что ответ был очевиден. Она просто начала говорить. О картах, которые раскладывала сегодня утром, гадая сама себе и видя в них смутные образы грядущих перемен. О травах, которые сушились под потолком, и о том, как каждая из них поет свою ноту в великой симфонии алхимического делания. О звездах, чей свет идет до земли тысячи лет, и о том, что человеческая жизнь по сравнению с этим светом — лишь вспышка, мгновение, но в этом мгновении заключена целая вечность для того, кто умеет ее видеть. Императрица слушала, затаив дыхание. Ее руки, лежавшие на коленях, расслабились, плечи опустились, а взгляд стал мягким, почти детским, словно она впервые за долгие годы позволила себе не быть правительницей, а просто быть. Лиса видела это и чувствовала, как между ними протягивается невидимая нить, тонкая, но прочная, словно паутина, сплетенная из лунного света. И нить эта шла от Лисы к Императрице, и по ней текло нечто, чему Лиса не могла подобрать названия. Контроль? Влияние? Власть? Все эти слова были слишком грубыми, слишком земными для того, что происходило в этой прокуренной травами каморке под самой крышей. Это было похоже на алхимическую реакцию, когда два вещества, казалось бы, несовместимые, вдруг вступают в соединение и рождают нечто третье, доселе невиданное.