Читать онлайн Анатолий Агеев - Мертвые боги

Вода

Кто последний

О том, что он умер, Квинту сообщил человек, которому он сел на ногу.

Сам Квинт к тому времени пришёл к выводу куда более простому: его ограбили. Сумки не было, пояс опустел, а вокруг сидели незнакомые люди, и каждый вполне мог иметь отношение к пропаже. Особенно подозрителен был сосед справа. Он смотрел на Квинта с тем вежливым раздражением, с каким смотрят на человека, уже доставившего неприятность и ещё не понявшего, какую именно.

— Ты бы привстал, — попросил сосед. — Деньги твои искать не стану, а нога под тобой моя. Её я, с твоего позволения, заберу.

Квинт приподнялся, и человек вытащил ступню. Рядом горел костёр, маленький и плохо сложенный: пламя тянулось в одну сторону, а дым шёл прямо на сидящих. Под спиной был холодный камень. Квинт ощупал затылок, шею, грудь, нашёл всё на привычных местах и спросил, где они.

— Здесь ждут, — ответил сосед. — Чего — тебе лучше объяснит тот, кого ждём. Я Хори. И пока ты снова не начал вставать и садиться на людей, скажу сразу: мы умерли.

При жизни Квинт имел дело с купцами, сборщиками, перевозчиками и людьми, называвшими себя друзьями купцов, сборщиков и перевозчиков. Он знал: самое неприятное условие всегда сообщают в конце, когда с остальными ты уже согласился. Поэтому слова соседа показались ему прежде всего неумелой попыткой торговаться. Он хотел возразить — и вспомнил дверь своей комнаты, светлую полоску под ней и голос женщины, говорившей с кем-то снаружи. Он ждал, что дверь откроется. Воспоминание обрывалось ровно перед этим.

Квинт поднёс ладонь ко рту. Дыхание грело кожу. Под пальцами на шее бился пульс.

— Я лежал дома, — сказал он. — Кто-то должен был меня принести. Ты видел, как я тут оказался?

— Не видел. Я очнулся, а у огня уже сидишь ты. Римлянин с лицом человека, которого обокрали.

— Откуда ты знаешь, что я римлянин?

— По одежде. Предположил и рад, что угадал. Из всего, что я сказал, ты выбрал единственное, что ещё можно проверить. Понимаю. Я сам сначала долго искал сандалию. Нашёл, обрадовался и только потом сообразил, что остальных вопросов это не решает.

На вид Хори было лет пятьдесят. Хорошая ткань, бритое лицо, руки человека, привыкшего указывать другим, где работать. Теперь руки были грязные. Ноготь на большом пальце правой руки расщепился, и Хори то и дело его разглядывал: эта мелкая неприятность, в отличие от общего положения дел, ещё позволяла что-то предпринять.

По ту сторону костра сидел огромный светловолосый мужчина. Рядом с ним пустовало место, но всякий раз, когда кто-нибудь из проходивших смотрел на него с надеждой, великан расправлял край одежды и говорил, что занято. Слева от него женщина возилась с мокрой тканью. У каменного выступа устроились ещё двое: сухонький старик раскладывал камешки, худой человек спал, обхватив себя за локти. Иначе говоря, здесь уже успели появиться тот, кто охраняет, та, кто тревожится, тот, кто ведёт учёт, и тот, кому всё это не нужно. Последнее Квинт пока объяснял сном.

За их огнём горели другие. Между ними двигались люди, но ни расстояния, ни размеров толпы определить было нельзя. Над головой не было звёзд. Под ногами тянулся неровный камень, в трещинах стояла вода. Ни домов, ни деревьев, ни края этой стоянки. Квинт запомнил два ориентира — плоский камень за спиной Хори и широкую чёрную трещину по другую сторону огня, — на случай, если придётся возвращаться. Потом спросил, пытался ли кто-нибудь уйти.

— Я ходила, — ответила женщина. — До тех огней. Там тоже ждут. Если пойдёшь дальше, спрашивай про двоих мальчиков. Они похожи. Мои сыновья.

Её звали Нари. Назвалась она не для знакомства — просто чтобы Квинт знал, к кому вести детей, если найдёт. Он хотел спросить имена, но старик с камнями опередил:

— Просьбу я уже отметил. И два твоих ухода тоже.

— Я ищу сыновей, а не свои уходы, — сказала Нари и поднялась. — Я ненадолго, Эйрик. До соседей и обратно.

Светловолосый тоже начал вставать. Она остановила его: в прошлый раз он помогал так усердно, что у каждого костра сначала расспрашивали его, и пока он объяснял, чего она хочет, она успевала спросить сама. Эйрик не обиделся — или сделал вид. Напомнил о трещине и остался сторожить пустое место.

Квинт проводил Нари взглядом. Ему тоже хотелось встать и куда-нибудь пойти, но уйти от единственного знакомого огня казалось опаснее, чем сидеть среди мёртвых. Он повернулся к старику и спросил, кто поручил ему вести учёт.

— Никто. Люди начали забывать, вот я и взялся, — ответил старик. — Меня зовут Энна. Придёт Павел — все заговорят разом, потом его позовут, а когда вернётся, каждый клянётся, что спрашивал первым. Ты ведь ещё не спрашивал?

Квинт не успел ответить, а Энна уже подобрал для него камешек. Удобство этого порядка заключалось в том, что просьба появлялась быстрее, чем можно было выяснить, есть ли она вообще. Спорить о камне Квинт не стал. Его занимало другое: все здесь понимали друг друга.

— Где ты выучил мой язык? — спросил он Хори.

— Твой? Я хотел спросить тебя о том же.

Выяснилось, что они никогда не бывали в одних краях: Хори не узнал даже названий, которые, по убеждению Квинта, знал всякий египтянин. И всё же речь соседа доходила до него без малейшего труда. Квинт попробовал вслушаться не в смысл, а в звуки — и не смог. Слова появлялись внутри уже понятными.

— Это здесь у всех, — сказал Хори. — Сначала кажется удобством. Потом выясняется, сколько лишнего ты узнал бы о людях, если бы при жизни понимал каждого.

Нари вернулась с тем, кто прежде спал. Квинт не заметил, когда он ушёл за ней. Теперь человек показывал ей сухое место у трещины и ждал, пока она перенесёт ногу. Нари поблагодарила и попросила впредь не ходить за ней без спроса.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Я Тупа. Водил людей через горы. По привычке смотрю, кто куда наступает.

— Ты был проводником до самой смерти? — спросил Квинт.

Тупа покрутил завязку на одежде.

— Однажды я вёл девочку, — сказал он, и больше ничего.

Хори ждал продолжения. Нари опустила глаза. Квинт впервые почувствовал: у каждого, кто сидит у этого огня, есть место в рассказе, дальше которого без приглашения лучше не ходить.

Тут появился Павел.

Он нёс сосуд с водой, придерживая его плечом, и чашу, которую Энна немедленно попытался у него забрать. Павел поставил всё сам и попросил не загораживать проход: за ним шли люди. Нари поднялась раньше всех.

— Я хочу назвать тебе сыновей. В прошлый раз ты ушёл, когда я только начала.

Павел попросил повторить. От соседнего костра тут же выкрикнули его имя, и он поднял ладонь: слышу. Квинт знал этот жест. Так человек обещает успеть в два места сразу, надеясь, что в одном за это время в нём перестанут нуждаться.

Квинт вмешался, понимая, что отнимает у женщины разговор. Но если им в самом деле предстояло ждать после собственной смерти, сначала следовало узнать, кто устроил ожидание.

— Скажи хотя бы, где мы. Он говорит, что мы умерли. Ты здесь распоряжаешься?

Павел посмотрел на него, как смотрят на новенького, которого успели усадить, но забыли объяснить зачем.

— Я помогаю дождаться вызова. Меня зовут Павел, я апостол. Вы умерли и находитесь перед судом. Когда назовут твоё имя, тебя проводят к вратам. Видишь свет между двумя полосами?

Среди дальних огней действительно стояли две ровные светлые полосы. Между ними двигались тени.

— А обратно оттуда приходят? — спросил Квинт.

— Провожатые возвращаются. Те, кого позвали, — нет.

— Когда меня позовут?

— Не знаю. Может быть, сейчас. Может быть, не скоро. Пока не позвали — сиди здесь.

Квинт сел, хотя собирался продолжать спор стоя. В памяти всё ещё стояла дверь его дома. Теперь он понял, что открывать её никто не собирается.

— А мои боги? — спросил Хори.

Он всю жизнь готовился к определённой посмертной участи: соблюдал положенное, платил кому следует и не видел причин менять порядок только оттого, что оказался у чужого костра. Эйрик перестал греть руки. Энна замер с камешком в поднятой ладони.

— Тех богов, которых вы ждёте, больше нет, — сказал Павел. — На земле не осталось живых, которые бы к ним обращались. Вместе с последним, кто в них верил, умерли и те, к кому он обращался.

Хори хотел возразить, но сперва перечислил несколько имён. Произносил их негромко, словно проверял, осталось ли хоть что-нибудь от названного.

— Но я ещё помню, — сказал он.

— Я говорил о живых, — ответил Павел.

Никто не заговорил. У соседнего костра засмеялись, и этот смех неожиданно разозлил Квинта: здесь только что отняли всё, ради чего люди готовились умирать, а рядом кому-то было смешно. Он потребовал, чтобы апостол объяснил свои правила. Больше спрашивать было не у кого.

Павел зачерпнул чашей воды и подошёл.

— Наклони голову. Так ты поймёшь быстрее.

Квинт решил, что это местный обычай. Он ещё не знал, как много можно сделать с человеком, прежде чем тот отличит объяснение обычая от согласия в нём участвовать.

Римлянин наклонился.

Теперь понятно

Вода потекла по шее. Квинт пожал плечами, собираясь объяснить, что мокрый ворот разговору не поможет, но Павел уже произносил слова. На последнем Квинт перестал чувствовать под собой камень. Пальцы вцепились в край; он слышал, как ноготь скребёт по неровности, и не мог разжать руку. В голове не было ни голоса, ни картин. Он просто знал историю, которой мгновение назад для него не существовало, — знал так же, как собственный дом и имя отца.

Теперь ему было известно, кто такой Христос, что с Ним случилось, почему Павел говорит от Его имени и чего ждут от тех, кого Павел зовёт братьями. Это знание не требовало доказательств. В нём уже лежали и вопросы, которые следовало задать, и ответы, объяснявшие, почему вопрос задан неправильно. Квинт мог спорить. Но спорить предстояло на языке, который ему только что вложили в голову без спроса.

Он поднял голову. Костёр был на месте. Хори по-прежнему ощупывал языком зуб, Энна убирал от воды свои камни, где-то за спиной звали апостола. Мир не стал торжественнее, хотя то, что случилось у Квинта внутри, этого заслуживало. Даже мокрый ворот лип к шее совершенно обыкновенно.

— Ты меня крестил, — сказал Квинт. Слово было новым и уже привычным. — Я просил объяснить, а ты сделал со мной что-то другое.

— Теперь объяснять будет легче, — ответил Павел.

Он уже стоял перед Нари, собиравшейся снова заговорить о сыновьях, и коснулся её головы мокрой рукой. Женщина замерла; пальцы на ткани медленно разжались. Квинт шагнул к ней, но Эйрик вытянул руку поперёк прохода.

— Дай ему закончить. Он всем делает одинаково. Потом спросишь, если что останется непонятным.

Квинт хотел сказать, что одинаково ещё не значит правильно, но Павел уже подошёл к северянину, и тот сам склонил голову. Вода коснулась кожи. Эйрик резко вдохнул и уставился перед собой так, будто увидел человека, которого давно считал мёртвым. Квинт ощутил постыдное облегчение: по крайней мере, доказывать, что случилось нечто большее, чем несколько капель за шиворот, придётся не ему одному.

Энна приготовился заранее: поправил одежду, освободил место для сосуда и наклонился, как человек, желающий исполнить требование без лишних напоминаний. Тупа, напротив, не шелохнулся. Когда всё кончилось, он продолжал смотреть в огонь и только вдавливал большие пальцы в ладони. Квинт видел, как белеет кожа, и не решился его окликнуть.