Читать онлайн Е. Беляков - Номерки

Внимание! Девушки в этой повести ночуют в одном номере, но автор с самыми честными глазами утверждает, что между ними происходят исключительно поцелуи в щёчку. Если вы всё равно представите что-то иное… Автор ничего такого не пропагандирует, а, напротив, настоятельно предостерегает: персонажи данной книги – максимально плохой пример для подражания. Не будьте такими! Соблюдайте закон, не воруйте, не убивайте, не вступайте в нездоровые и манипулятивные отношения, слушайтесь маму и папу!

Анна.

Отец вёз меня в Брюссель, как дорогую картину на аукцион «Кристис».

Citroën DS мягко глотала дорогу, как и положено машине, которой придумали слишком много красивых линий и слишком мало честных оправданий. Отец мог позволить себе что‑нибудь английское и неприлично дорогое, но принципиально ездил только на французском. Эта машина не была у него единственной или самой современной – буквально на днях он купил новый Citroën SM. Но «Богиня» была у него любимой, и за её односпицевый руль он всегда предпочитал садиться сам.

Отец был слишком собран. Не раздражён – это было бы честнее, – а именно собран, как человек, который заранее распределил роли и теперь проверяет, все ли на своих местах. Я смотрела на своё отражение в боковом стекле. Чёрное платье сидело на мне идеально – оно подчёркивало ключицы, талию и ту самую стрижку, которую отец до сих пор называл неуместной пошлостью. Тонкие шёлковые перчатки доходили почти до локтей. Всё вместе составляло тщательно выверенный компромисс: достаточно дерзко, чтобы служить немым упрёком отцу, и достаточно безупречно, чтобы любой потенциальный упрёк со стороны не посмел сорваться с языка.

– Ты могла бы надеть что‑нибудь… более сдержанное, – сказал он наконец, не отрывая взгляда от дороги.

– Ради памяти дивизионного генерала де Голля? – спросила я. – Или для Розенбергов?

Он качнул головой, уголок рта дрогнул. Отец не любил моменты, когда реальность вставала на мою сторону.

– Это благотворительный вечер, Анна. Люди придут смотреть не на твои плечи.

– Боюсь, папа, как раз за этим многие и придут.

Он не ответил. Только чуть сильнее сжал руль. Я знала, о чём он думает: о том, каким был бы сейчас его сын – серьёзный, в тёмном костюме, с правильной женой и мышлением бюрократа, заточенным под баланс ведомостей. Вместо этого рядом с ним сидела я: коротко стриженная, в смелом чёрном платье и с репутацией, о которой в городе говорили шёпотом и с любопытством.

Зал отеля в Брюсселе был таким, каким и должен быть зал для тех, кто любит говорить о бедных, не видя их. Хрусталь, зеркала, высокие потолки, тяжёлые шторы тёмно‑бордового цвета. На столиках – тарелки с крошечными пирожными, которые никто не доедал, и бокалы с шампанским, которое никто не пил до конца. Всё напоминало французский театр, где публика давно стала важнее сцены.

Вывеска у входа гласила: «Soirée caritative au profit des anciens combattants1». Внутри было мало тех, кто действительно воевал. Настоящих ветеранов в такие места обычно не приглашают: они смотрелись бы там так же уместно, как рабочие из шахт Шарлеруа в зале ювелирного салона.

Отец шёл рядом, как проводник. Он кивал, останавливался, ждал рукопожатий, говорил правильные фразы. Меня он не представлял – меня он демонстрировал. Voici ma fille.

– Розенберги ещё не приехали, – шепнул он мне, когда мы поднялись по лестнице в зал. – Они будут ближе к девяти. Постарайся…

Он замялся, подбирая слово.

– Не закатывать сцену в стиле Мольера? – подсказала я. – Будь спокоен, папа. Мои манеры куплены в том же магазине, что и моё платье.

Он посмотрел на меня так, словно хотел, но не мог себе позволить улыбнуться.

– Постарайся быть… корректной.

– Я всегда корректна, когда это имеет смысл.

Я увидела их, когда оркестр как раз переходил от вальса к чему‑то более современному и беззубому. Они вошли почти незаметно, без того демонстративного опоздания, которое так любят люди, считающие себя центром зала.

Марк был в тёмном костюме, немного более простом, чем у тех, кто любил демонстрировать состав ткани. Брюнет, хорошо сложенный, с тем типом лица, которому легко дать и тридцать, и тридцать шесть. В нём не было ни одного лишнего жеста, он двигался так, как двигаются люди, привыкшие, что пространство расступается само – не потому что их боятся, а потому что они его уже просчитали.

Рядом с ним – женщина постарше, с прямой спиной и тем же взглядом, только более жёстким: мать. Чуть поодаль – старшая сестра в чёрной вуали и её дочь, девушка лет восемнадцати, ещё не научившаяся скрывать любопытство.

– Voilà, – сказал отец тихо. – Розенберги.

В его голосе было что‑то вроде удовлетворения охотника, который, наконец, увидел зверя, за которым давно следил.

Он повёл меня к ним, как дипломат ведёт делегацию к столу переговоров. Я шла рядом и думала, что всё это действительно очень логично. Марк Розенберг был тем самым человеком, которого отец ждал. Не слишком молодым, чтобы казаться легкомысленным. Не слишком старым, чтобы выглядеть покупателем молодой жены. Его специализация дополняла отцовскую почти математически красиво. Я знала о его «неучтённых маршрутах» достаточно, чтобы оценить элегантность конструкции. C’était presque élégant. Presque.2

И да, он был приятен. Это было, пожалуй, хуже всего.

– Monsieur Belin, – Марк произнёс фамилию отца без акцента, с тем уважением, в котором уже слышались расчёты. – Рад нашей встрече.

– Взаимно, – сказал отец. – Позвольте представить мою дочь, Анну.

Марк повернулся ко мне. Его взгляд был внимательным, но без навязчивости. Он скользнул по платью, перчаткам, волосам, как опытный оценщик по товару на витрине: не грубо, а профессионально.

– Mademoiselle Belin, – сказал он. – О вас много говорят.

– Надеюсь, не всё правда, – ответила я. – Иначе мне будет нечего вам рассказать лично.

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой, но не расплывчатой. Человек, который давно привык нравиться, но не злоупотребляет этим без необходимости.

– Разрешите представить: моя мать, мадам Агата Розенберг, – продолжил он. – Моя сестра Клер и её дочь Элен.

Мы обменялись рукопожатиями, вежливыми фразами, тем типом пустой любезности, который в наших кругах служил упаковкой для сделок. Я отвечала автоматически. Отец говорил больше. Он упоминал общих знакомых, контракты, благотворительность. Женщины втянули меня в совершенно необязательные разговоры о Париже, о новых постановках, о моде, фальшиво похвалили мою стрижку. Всё это было как хорошо отрепетированная пьеса, в которой я давно знала свою роль.

В какой‑то момент Марк подал мне бокал шампанского. Его пальцы легко коснулись моих перчаток – ровно настолько, чтобы жест можно было счесть случайным.

– Вы любите Брюссель? – спросил он.

– Он слишком старается быть столицей, – ответила я. – Но в этом есть свое очарование.

– А Шарлеруа?

– Шарлеруа не старается быть ничем, кроме Шарлеруа. В этом – его честность.

– Честность – редкое качество для города, – заметил он. – И для людей.

Наши взгляды встретились. Я понимала, что ему со мной не скучно. Он не был тем, кто искал рядом с собой декоративную куклу. Это делало ситуацию ещё сложнее. Где‑то за моим левым плечом отец говорил с мадам Розенберг о фондах для ветеранов.

Решение пришло не как вспышка, не как внезапный каприз, а как давно назревшая констатация. Я не хотела быть активом в их балансе. Я не хотела быть чьим‑то довеском – ни к отцовским схемам, ни к маршрутам Марка.

И, что было хуже всего, я не могла оправдаться тем, что Марк неприятен или опасен. Он был как раз тем, кого стоило бы выбрать, если верить рациональности. Если бы я была другой.

Отец отвлёкся, когда к нему подошёл один из членов городского совета. Марк живо включился в обсуждение сноса химического завода. Элен наклонилась к матери. Вокруг было достаточно людей, достаточно смеха и музыки, чтобы одна женщина в чёрном могла раствориться в потоке.

Я сделала пару шагов в сторону, будто ища уборную. Перчатка легко скользнула в карман отцовского пиджака, когда я проходила мимо. Связка ключей на ощупь была знакома: тяжесть металла, форма брелока с маленькой эмалевой пластинкой – логотип Citroën.

Я взяла их так, как беру всё важное: без суеты и без оправданий. Если бы отец в этот момент обернулся, я бы просто поцеловала его в щёку и сказала, что пойду поправить макияж. Он не обернулся.

Я прошла по коридору, мимо гардероба, мимо пары официантов в белых пиджаках. На лестнице было шумно, но меня никто не остановил. Женщину в чёрном платье здесь могли принять за кого угодно – жену дипломата, любовницу промышленника, дочь мецената. Никто не спрашивал фамилию у тех, кто выглядел достаточно уверенно.

На стоянке перед отелем в ряд стояли машины: чёрные, тёмно‑синие, один вызывающе бордовый кабриолет. Мой взгляд сразу нашёл серебристый силуэт DS с характерной линией крыши и задних крыльев. «Богиня» будто ждала меня.

Я села за руль, опустила плечи, вдохнула. Платье слегка натянулось, перчатки скользнули по мягкой пластиковой ленте оплётки руля. Ключ зажигания повернулся в замке с солидным приятным усилием. Гидропневматическая подвеска ожила и плавно подняла кузов. Мир вокруг оставался залитым светом дорогого отеля, музыка доносилась через закрытое стекло приглушённым гулом. Внутри машины было тихо.

Я выехала со стоянки, не глядя в зеркало заднего вида.

Я уехала одна.

Дорога за Брюсселем всегда становилась честнее. Огни фар не делали вид, что освещают будущее, – они просто тускнели, растворяясь в тёмных полях, дыме низких заводских труб, редких деревеньках, которые днём казались жалкими, а ночью – почти трогательными.

DS шла мягко, как будто скользила по воде. Гидропневматика сглаживала всё: ямы, стыки асфальта, мои решения. Если бы совесть можно было подвесить на таких же цилиндрах, жить стало бы проще.

Указатели сменяли друг друга, как титры после просмотренного фильма: WATERLOO, GENAPPE, CHARLEROI – стрелка в сторону, как уклончивый жест.

Возле указателя на Шарлеруа я даже не притормозила. Город отца остался где‑то справа, за темнотой, за линией холмов. Папа к этому часу, вероятно, уже заметил моё исчезновение. Или ещё нет. Возможно, он решил, что я всего лишь вышла подышать или сменить туфли на более удобные. В любом случае, к моменту, когда он поймёт, машина будет далеко.

Я выбрала дорогу поменьше, чуть дальше на восток. Не национальная дорога, а более спокойное шоссе второго сорта, которое шло в стороне от основных потоков. Нити страны переплетались здесь менее нарядно, но более честно: меньше указателей, больше ям, больше чёрных окон одноэтажных домов.

Я не знала, куда еду. Признаться в этом себе было не только честно, но и почти сладостно. Впервые за долгие годы вопрос оставался без ответа, и в этой тишине было больше свободы, чем во всех залах Брюсселя. Всю жизнь за меня знали, куда мне идти дальше: школа, лицей, университет, приёмы, комитеты. Я была проектом – достаточно гибким для меняющихся обстоятельств. Сегодня этот проект, впервые за долгое время, пошёл не по плану.

Я ловила взглядом дорожные указатели маленьких коммун, которые никогда не были темой разговоров за нашими столами. Где‑то там жили те, кого в мире отца знали только по цифрам: количество голосов, объём потребления, налоговая база.