Дверь в служебку приоткрылась, и внутрь, шумно выдохнув, вошла Луиза. Плотная, в коричневом пальто, с платком, завязанным под подбородком. Молли казалось, что она работала на этой заправке ещё до войны, и война прошла вокруг неё, не задев маленький островок стабильности.
– Bonsoir, ma fille, – сказала она, кладя сумочку на табуретку. – Спокойно?
– Спокойно, – ответила Молли. – Одна клиентка. Вон там.
Она кивнула в сторону стола, где сидела странная женщина. Та уже допивала кофе, сигарета тлела в блюдце, которое она приспособила под пепельницу.
Луиза скользнула по ней взглядом – коротким, оценочным. Дорогое платье, перчатки, сигаретный дым. Вывод был прост: «столичная штучка». Но вслух она ничего не сказала, только взяла тряпку и по старой привычке начала протирать уже протёртую стойку.
Молли сдала выручку, пересчитала мелочь, отметилась в замусоленной тетради. Все действия были отработаны так, что руки делали своё сами, пока голова была занята другим.
Клиентка попросила, чтобы Молли проводила её до мотеля за заправкой и захватила с собой бутылку виски. Просьба прозвучала просто, как будто речь шла о том, чтобы донести сумку до двери.
– Я отведу mademoiselle до мотеля, – сказала Молли Луизе, уже расстёгивая фартук.
Луиза фыркнула, уголки губ дрогнули.
– Fais attention, hein5, – сказала она. – С такими надо держать ухо востро. Они привыкли, что мир вокруг – это их гостиная.
– Я просто провожу её, – ответила Молли.
На самом деле, мысль провести ночь за бутылкой виски с интересной собеседницей манила её всё сильнее. Её съёмная комната была местом, куда она возвращалась только потому, что больше было некуда. Сосед, ещё не старый ветеран, живший за тонкой стенкой, днём был вежливым, тихим мужчиной, который здоровался с ней на общей кухне, спрашивал про погоду и иногда угощал конфетами. Но по ночам он орал так, что сердце у Молли замирало, и разговаривал с мёртвыми, – иногда на французском, иногда на языке, которого она не знала. Между криками ветерана её сон всегда был тревожными кусочками, а не чем‑то цельным.
Стойка регистрации в мотеле за заправкой всегда казалась Молли продолжением кассы в кафе, только с ещё более блеклой краской и ещё более уставшим человеком за ней. Этой ночью за стойкой дремал Жан‑Пьер – худой мужчина лет сорока с лицом, которое могло принадлежать и тридцатилетнему, и шестидесятилетнему портье одновременно. Он вздрогнул, когда дверь со скрипом открылась.
Женщина вошла первой, неся свою сумочку так, будто заходила в отель на Конфедеративной площади в Брюсселе, а не в мотель с облупившейся вывеской «CHAMBRES – DOUCHECHAUDE»6. Молли шла чуть позади, прижимая к боку бутылку виски.
– Bonsoir, – сказала брюнетка, опираясь локтями о стойку. – Мне нужен номер. На одну ночь.
Жан‑Пьер протёр глаза, глянул на часы, потом на неё. Женщина на секунду задумалась. На её лице мелькнула улыбка – не из тех, что она дарила окружающим, а какая‑то совсем другая, обращённая внутрь. Будто она услышала шутку, понятную только ей.
– Знаете, – сказала она, – я, пожалуй, останусь подольше. Поставьте две недели.
Жан‑Пьер моргнул. На его памяти на две недели в их мотеле останавливались только сезонные рабочие или мужья, чья семейная ссора затянулась. Женщина в таком платье не вписывалась ни в один из этих вариантов.
– Deux semaines… très bien, – он взял ручку. – Et le passeport, mademoiselle…
