– Симпатичнее, чем ожидала, – сказала она, поворачиваясь к Молли. – По крайней мере, здесь нет таблички «Не курить».
Она достала сигареты, закурила. Молли поставила бутылку, начала было искать глазами стаканы. Нашла два толстостенных, с отбитыми краями, на маленькой полочке рядом с раковиной.
Когда она обернулась, Анна смотрела на неё пристально, чуть склонив голову набок.
– Это же не хна, – сказала она, кивнув на её прядь. – Слишком ярко и совсем не тот оттенок.
Молли провела пальцами по красным волосам привычным движением, как по старому шраму.
– Анилин, – ответила она. – Краситель для ткани.
Она слегка усмехнулась.
– Его вообще-то нельзя так использовать. Нужно очень осторожно наносить – очень легко сжечь кожу.
Анна подняла брови.
– И ты всё равно продолжаешь?
– Да, – просто сказала Молли. – Продолжаю.
Она села на край стула, поставила стаканы на стол. Наливать пока не стала. Некоторые истории лучше начинать не с алкоголя.
Анна затушила сигарету, не сводя с неё взгляда.
– Расскажи, – сказала она. – Мне любопытно, ради чего люди готовы обжигать себе голову.
Молли немного помолчала. Обычно её прошлое жило в отдельной ячейке, закрытой на два оборота ключа. Здесь, в этом маленьком номере, с женщиной, которая почему-то смотрела на неё как на равную, ключ вдруг сам повернулся.
– Мне было восемь, – начала она медленно, – когда англичане «вернули» Ирландии шесть северных графств.
Слово «вернули» она обвела в голосе невидимыми кавычками.
– Это был самый счастливый день, который я помнила. По крайней мере, тогда мне так казалось. В школе мы рисовали флаги, учителя улыбались, на площади развесили плакаты. Вечером был салют. Все говорили, что это новая жизнь, долгожданная справедливость.
Она чуть усмехнулась, но без веселья.
– Отец пришёл домой с работы мрачный. Сел за стол, выпил стакан чая и сказал: «Так не бывает. Они ничего и никогда не отдают просто так».
Молли помолчала, глядя куда‑то в сторону окна, где за плотной шторой пряталась тёмная парковка.
– Я тогда разозлилась на него, даже ударила, – призналась она. – Мне казалось, он просто не умеет радоваться. Что он… старый, упрямый и ничего не понимает. А он оказался прав.
Анна чуть кивнула, не перебивая.
– Когда Ирландию включили в Европейскую Конфедерацию, – продолжила Молли, – это подали как великое равенство. Общий паспорт, единый франк, равноправное партнёрство. Боже! А на деле… это всё обман. Красивое слово для оккупации.
Она вздохнула.
– Фабрика, на которой работал отец, перешла под внешнее управление. Приехали новые хозяева, из Англии. Они говорили, что теперь всё будет «эффективнее». Это слово повторяли так часто, что оно стало звучать хуже ругательства.
Анна чуть заметно улыбнулась краем губ. Слово «эффективность» определённо было хорошо ей знакомо.
– Денег стало не хватать – не изредка, а вообще всегда. Мама болела, отец работал по двенадцать часов. Когда мне исполнилось четырнадцать, мне самой пришлось устроиться на эту фабрику. Для англичан я была просто одной из многих ирландских девчонок. Им было всё равно, как нас зовут. Они не утруждали себя запоминанием имён. Они дали нам номера.
Молли произнесла это просто, без пафоса, но в воздухе словно что-то хрустнуло.
– У меня был номер двадцать два, – сказала она. – «Эй, двадцать вторая, хватит отдыхать». «Двадцать вторая, быстрее». Целый день ты слышишь только это. И в какой‑то момент начинаешь бояться, что однажды забудешь, как тебя зовут на самом деле. Наверное, именно поэтому некоторые имена цепляются за память.
