Молли снова провела пальцами по красной пряди.
– Тогда я и начала красить волосы, – сказала она. – Одну прядь. Анилином. Это глупо, опасно, кожа была вся в красных пятнах, жгло. Мама – она тогда была ещё жива – ругалась. Но у меня появилась другая кличка. Вместо «Эй, двадцать вторая» – «Эй, красноволосая».
Она чуть улыбнулась – уже по‑настоящему, на секунду.
– Это была моя маленькая победа, – призналась она. – Хоть какая‑то. Ещё не имя, но уже не номерок. Пусть даже через дурацкую краску.
Анна смотрела на неё внимательно, без жалости – и это было странно приятно. Жалость Молли не терпела. В ней всегда был привкус снисхождения.
– Мама умерла, – сказала она тише. – От рака. У нас не было денег на серьёзное лечение. На хоть какое-нибудь лечение. Отец стал совсем тихим. Он всё говорил, что англичане нас доконают не пушками, а «партнёрством».
Она сглотнула.
– А потом на фабрике случился несчастный случай – обрушилась платформа. Отец погиб. Для компании это была просто запись в журнале и сутки на ремонтные работы. Для меня… всё.
Молли на секунду зажмурилась, как от яркого света.
– Я продала всё, что у нас оставалось, – продолжила она ровно. – Ценного имущества у нас уже не было, но всё же… Дом, мебель, книги. Получилось что‑то около восьми тысяч франков. Тогда мне казалось, что это огромные деньги.
Она усмехнулась, но уже без улыбки в глазах.
– Я хотела на континент. В любую сторону, лишь бы подальше от англичан. Я говорила себе «во Францию», потому что в книгах все хорошие истории начинались во Франции. Иисус, на самом деле, мне было всё равно, куда. Лишь бы не слышать их голоса, их «эффективность», не носить номер на одежде.
Она замолчала, глядя на свои руки, словно пытаясь разглядеть на них фабричную грязь. В комнате повисла тишина. Где‑то в коридоре хлопнула дверь, за стеной кто‑то смыл воду. Жизнь мотеля шла своим чередом, как будто нигде не было ни Ирландии, ни англичан, ни фабрик.
Анна потянулась к бутылке, медленно отвинтила пробку и наполнила стаканы. Янтарная жидкость блеснула в свете лампы.
– Теперь я понимаю, – сказала она негромко, наливая по чуть‑чуть в оба стакана, – почему ты готова рисковать кожей на голове ради этой пряди.
Виски чуть обжигал горло, оставляя после себя то самое тёплое ощущение, которое когда‑то ассоциировалось у Молли с домом – до того, как дом превратился в имущество на продажу.
– Восемь тысяч с чем‑то, – сказала она, глядя в стакан. – Мне тогда было восемнадцать, и это казалось… целым состоянием, да.
Она чуть усмехнулась.
– Я считала на листочке. Билет на паром. Билет на поезд. Другой паром. Немного на жильё, немного на еду. Я даже оставила место для слова «запас». Я любила думать, что могу что‑то спланировать. Это было наивно.
Она вдохнула глубже.
– На обложке паспорта у меня – те же две ветви Конфедерации, что и у тебя, и у Луизы, и даже у них, у англичан, – продолжила она. – Дубовая и лавровая, Британия и Франция. «Concordia et Fortitudo»10. В газетах писали, что у нас единое гражданство и открытые границы. Красивые слова. Только вот прямого сообщения Ирландии с континентом больше не существует. Выбраться можно только через метрополию. Только через Англию.
Анна кивнула: как человек, который видел карту не только в учебнике, но и в кабинете – с нанесёнными на неё маршрутами.
– Я думала: ничего смертельного, – сказала Молли. – Доеду до Белфаста, переплыву на пароме, сяду на поезд, доеду до порта, сяду на другой паром и сойду на материке. Франки – официальная валюта Конфедерации. Почему бы их не должны принимать, а?
