Отрезать тень - страница 3

– Я в детстве был блондином, до того, как облысел, – бросился оправдываться папа Саша, – и вообще, род Вечерских берет начало от польских панов, а они все красивые.

– Твой род, Александр, берет начало от липецких крепостных, пасших свиней в местечке Вечери. И красота вам присуща в той же степени, что и нам с Надюшиной мамой. То есть ни в какой.

Нина Ивановна внимательно осмотрела спящего ребенка, дрогнув лишь морщинками возле глаз, и также шепотом заключила:

– Разведчика из него не выйдет. Слишком хорош.

Затем распахнула свой чемодан, достала тетрадь в коричневой клеенчатой обложке, перьевую ручку и прошелестела:

– Диктуйте правила кормления и купания…

С той поры Нина Ивановна Рикотина осталась в доме навсегда. Надя с Сашей доверяли ей как самим себе. Утром, после грудного кормления, Надя сцеживалась в литровую банку и спокойно уезжала на мясокомбинат. Вечером ее встречали Нина Ивановна с улыбающимся Вовчиком на руках и кошка Норка, жаждущая молока Нади пуще самого наследника.

– Ба-ба Ни-на, – шептала Нина Ивановна над двоюродным внуком, меняя ему марлевый подгузник и надевая ползунки. – Ба-ба Ни-на!

– Ни-ни, Ни-ноц-ка, – сказал однажды полуторагодовалый Вовчик и обнял бабку за шею. – Моя Ниноцка.

Это слово вообще не произносилось в доме и оказалось чистой импровизацией Вовчика. Бывшая чекистка снова дрогнула морщинками возле глаз и отвела взгляд. Отныне «Ниночкой» или «Нини» Нину Ивановну стали звать все – от родни до соседей.

Шестидесятилетняя Ниночка общалась только шепотом. С рождения у нее был порок голосовых связок и сужение трахеи. Оттого ее голоса не слышал никто и никогда. Время от времени Ниночке делали операции, удаляли рубцы и вставляли в трахею трубку, чтобы облегчить дыхание. Трубка торчала прямо из шеи, и Нини каждый раз, когда разговаривала, прикрывала ее пальцем – слова выходили жесткими и хриплыми, будто доносились из преисподней. Вкупе с абсолютной неулыбчивостью это пугало всех, кроме Вовчика. Он любил свою Ниноцку беззаветно и ластился к ней как котенок. Кстати, серая Норка, которую Ниночка никогда не баловала и не гладила, тоже игнорировала суровый характер бабки и при удобном случае прыгала к ней на колени.

Итак, возможности повышать голос Ниночка не имела. Главный инструмент управления бесшабашным ребенком у нее отсутствовал. Поэтому воспитывала она только взглядом. Взгляд этот мог воплотить все: от стальной плетки, бичующей по хребту, до пушистой шали, нежно обнимающей плечи. Изредка глаза ее щурились, а морщинки, что расходились к виску веером, слегка дрожали. Это означало, что Нини улыбается. Вовчик тут же кидался ей на шею и целовал любимое лицо до тех пор, пока бабка не вырывалась и не запиралась в туалете. Только там она позволяла себе беззвучно плакать. От счастья, от нежности, от благодарности, что ей, бездетной, дали на старости насладиться таким чудом.

С малолетства Ниночка внушала Вовчику, что главное в жизни – научиться быть незаметным. Не изобиловать эмоциями, не повышать голоса, не носить броскую одежду – сливаться с окружающей местностью. Зачем? Чтобы стать разведчиком.

– А зачем становиться разведчиком, Нини?

– Чтобы помочь своей стране в трудную минуту и красиво за нее умереть.

– Красиво – это как?

– Незаметно, беззвучно, чтобы никто не узнал.

Муж Ниночки, сотрудник управления внешней разведки НКГБ, в Великую Отечественную был заслан в Германию и пропал без вести. Она не успела им надышаться, он исчез сразу после свадьбы. Но настоящий мужчина с тех пор у Ниночки ассоциировался только с образом разведчика. И она, хотя и понимала тщетность своих намерений, пыталась передать Вовчику базовые навыки профессии: прятала веселый зеленый шарфик, связанный мамой Надей, меняла его на серый. Покупала самое блеклое пальто, самые простые валенки с калошами вместо сапожек, самые расхожие шапку, рубашку, шорты, сандалии. Но даже эти уловки не помогали скрыть яркую внешность Вовчика: его распахнутые голубые глаза, его обезоруживающую улыбку, его румяные щеки, будто натертые свежим снегом даже во время сна.