Отрезать тень - страница 5

Рыжая Валентина в 13:00 встретила их на проходной и, расцеловав Вовчика как родного, отвела в студию, залитую светом. Там его водрузили на постамент и, меняя костюмы, сделали десятки щелчков статичным фотоаппаратом. Ниночка обалдела от вспышек и громкого голоса Валентины, пытаясь слиться с грудой реквизита в углу помещения. Вовчик же, будто рожденный для камеры, счастливо улыбался, одинаково хорошо позируя и в шляпе Тома Сойера, и в колпаке Незнайки, и в ушастой шапке мультяшного бурундука. К нему то и дело подбегала настоящая гримерша, подрисовывая фонарь под глазом, если он изображал бродягу, или круглые красные щеки, если требовалось воплотить Арлекино. Вовчику даже надели васильковое платье с рюшами, разметав его пшеничные кудри по плечам и заставив изобразить девочку. Нина Ивановна сидела в углу со скорбным лицом шпиона, провалившего операцию. Ее двоюродный внук оказался редкостным позёром, а значит, для разведки был потерян окончательно.

Правда, к счастью Ниночки, великим артистом Володя Вечерский не стал. Да, портфолио Вовчика произвело на киностудии фурор. Да, его начали приглашать на пробы чуть ли не всех снимавшихся в то время детских фильмов. Но каждый из режиссеров, поработав с мальчиком, определял златокудрого херувима… в массовку. Потому как, кроме ангельской улыбки, никакой другой эмоции Вовчик выдать не мог. Он не способен был хмуриться, плакать, страдать в кадре, гневаться или хитрить. Он умел только улыбаться. Но зато крупный план улыбчивого мальчика с глазами, полными солнечного света, всплывал то в одной картине, то в другой – средь труппы средневековых музыкантов, средь отряда октябрят, средь выводка чертенят, средь барчуков дворянского гнезда, средь отребья капиталистических помоек, средь счастливых отпрысков социализма и так далее – в зависимости от тематики и морали киноленты. Лицо Вовчика появлялось на обложках журналов «Дошкольное воспитание», «Здоровье», «Работница» и «Крестьянка». К гордости мамы Нади и папы Саши, помимо всеобщего обожания, Вовчику перепадали и небольшие гонорары, которые Ниночка складывала в отдельную двухлитровую банку и не разрешала родителям тратить. Современные деньги ютились в стеклянной посудине с тремя советскими купюрами старого образца, обернутыми в плотную бумагу. Назначения этих банкнот никто не понимал, они давно уже вышли из оборота, но Ниночка как-то обмолвилась, что деньги достались от мужа-разведчика, который увлекался коллекционированием.

– Зачем нам деньги в банке, Нини? – спрашивал уже десятилетний Вовчик.

– На тот случай, когда тебе придется отрезать тень, стать прозрачным, невидимым, – шептала Ниночка.

– А зачем отреза́ть тень? – изумлялся внук.

– Затем, чтобы тебя не нашли, если операция будет провалена. – Она все еще жила шпионским прошлым мужа.

Саша с Надей закатывали при этом глаза и, уходя в другую комнату, крутили у виска. А Вовчик думал, что, пожалуй, неплохо бы стать невидимкой. Незаметно пробраться в класс, подправить двойку в журнале, чмокнуть в щеку одноклассницу, не получив портфелем по башке, ну или, на худой конец, стибрить яблок на соседской даче, не будучи облитым из шланга хозяином. Кстати, именно невозможность отрезать тень во время налета на чужой участок впервые за счастливое детство стерло улыбку с Вовочкиного лица.

Небольшой домик с огородом в Подмосковье родителям дали от мясокомбината за ударный труд. С 1950-х здесь находились участки Московского металлургического завода «Серп и Молот». Потому всех обитателей массива бесхитростно называли «серпомолодчиками». Ниночку с Вовчиком и кошкой Норкой на все летние месяцы стали вывозить на дачу, где шепот бабки-разведчицы терялся уже за вторым ярусом ветвистых вишен и слив. В тринадцать лет взрослеющий, мутирующий лицом и голосом Вовчик совсем отбился от рук и присоединился к гоп-компании некоего Витьки Квакшина, которого Ниночка называла Квакиным, подобно хулигану из «Тимура и его команды