— Я еду с тобой, — сказала она.
— Нет.
— Игорь...
— Нет, — повторил он твёрже. — Ты останешься с Анной. И с малышом. — Он кивнул на её живот. — Вы — моя главная защита. Не физическая. Другая. Если я буду знать, что вы в безопасности, я справлюсь. Если вы будете рядом... я не смогу сосредоточиться. Я буду думать только о вас. А там, — он кивнул куда-то в сторону окна, за которым сгущались сумерки, — я должен думать о Плетении. О ритуале. О Тенях. Иначе я не выживу. И тогда не выживет никто.
Марьяна долго смотрела на него. Потом вздохнула — глубоко, прерывисто, — и кивнула:
— Хорошо. Я останусь. Но ты вернёшься. Слышишь? Вернёшься, и мы снова будем сидеть на этой кухне, и я буду варить тебе грибной суп, а ты будешь ворчать, что он слишком солёный.
— Он никогда не слишком солёный.
— Знаю. Но ты всё равно ворчишь.
Игорь улыбнулся — впервые за этот долгий, холодный день.
— Папа! Папа, смотри!
В кухню ворвалась Анна. Она была босиком, в пижаме с единорогами, с вечно растрёпанными волосами, которые Марьяна каждое утро пыталась заплести в косички, а Анна каждое утро их расплетала. В руках она держала лист бумаги, испачканный чем-то жёлтым и оранжевым.
— Я нарисовала солнце! — объявила она, протягивая рисунок. — Настоящее! Оно светится!
Игорь взял рисунок — и замер.
Солнце на рисунке действительно светилось.
Не в переносном смысле — не яркими красками, не удачным сочетанием цветов. Оно светилось в буквальном смысле: от бумаги шло слабое, но отчётливое золотое свечение, которое пульсировало в такт дыханию Анны. Тепло. Настоящее тепло — не то, что бывает от батареи или от камина, а другое, живое, проникающее под кожу и разливающееся по телу волной покоя.
Искра в запястье Игоря отозвалась — не болью, а тихим, умиротворённым звоном, словно камертон, настроенный на одну волну с рисунком.
— Анна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — когда ты это нарисовала?
— Только что! Я сидела в комнате, и мне стало грустно, потому что на улице серо. И я подумала: пусть будет солнце. И нарисовала. А оно взяло и засветилось! — Она захлопала в ладоши. — Красиво, правда?
— Очень красиво.
Марьяна подошла и встала рядом. Посмотрела на рисунок. Потом перевела взгляд на Игоря. В её глазах читался тот же вопрос, который бился сейчас в его голове: «Как? Как пятилетний ребёнок может заставлять свои рисунки светиться? Что это значит?»
— Аня, — сказала Марьяна, — а ты можешь сделать так, чтобы оно погасло?
— Конечно. — Анна провела ладошкой по рисунку, и свечение исчезло, словно кто-то выключил лампочку. — Видишь? Всё просто.
— И давно у тебя так получается? — спросил Игорь.
— Ну... — Анна задумалась, сводя бровки к переносице. — Сначала не получалось. Просто рисунки были. А потом — раз! — и получилось. Особенно когда я думаю о чём-нибудь хорошем. О маме, о папе, о тёте Свет. Тогда солнце светится сильнее. И не только солнце. Я ещё могу звёздочки рисовать, они тоже светятся, но слабее. А вчера я пыталась нарисовать кошку, но она не светилась. Наверное, кошки не светятся.
Игорь и Марьяна переглянулись. Этот детский лепет, такой простой и невинный, звучал сейчас как приговор. Дар. У Анны был дар. Не имплантированный, не внедрённый в ходе секретных экспериментов, а естественный, рождённый вместе с ней. Природный Проводник — так назвала это Альма в пророчестве, которое Игорь ещё не читал, но уже предчувствовал.
