Читать онлайн Дженн Беннетт - Принц Скорби

Подземное царство, где начинается путь мертвых к их последнему пристанищу.

Энн Воскресший

Правитель Преисподней

Эйса-Плакальщица

Покровительница Преисподней

Рут Безмолвный

Тень Преисподней

Кеш Колющий

Убийца человечества

Кор Оскверненный

Осквернитель земли

Майт Жестокий

Меч Преисподней

Фэг Безнадежный

Похититель мертвых

Пела Великодушная

Сердце Преисподней

Нин Скорбный

Причитальщик мертвых

О Смерть! О Смерть!

Смилуйся над грешным, не будь столь сурова.

Даруй мне прожить еще немного.

Я не готов, позволь чуть-чуть

Порадоваться и пожить среди мирских забот.

Благодарен буду за отсрочку дня,

Ведь дочь есть у меня – прекрасная и милая моя.

Позволь узреть, как под венец пойдет с тем, кто полюбился.

Позволь лишь это – и больше не прошу.

Американская народная баллада

До встречи с ней они все казались мне одинаковыми.

Каждое взаимодействие с ними было лишь частью моего долга, бесконечной чередой повторов с редкими исключениями, и так день за днем. Между мной и ими существовала непререкаемая граница, и мне не оставалось ничего другого, кроме исполнения роли, для которой я был рожден.

Смотри, но не трогай.

Помогай, но не чувствуй.

Слушай, но не отвечай.

Этим правилам я следовал без вопросов и сомнений. Все же правила созданы не просто так, и я считал, что они установлены теми, кому я доверял. Сама природа жизни и смерти, сама сущность бытия окажутся под угрозой, если я сверну с предначертанного пути.

А потом я увидел ее, такую маленькую фигурку. Хрупкую девушку, обреченную влачить жалкое существование среди тех, кто не видел ее истинную натуру.

Но я увидел.

Вернее, это она увидела меня.

Именно это привлекло мое внимание – устремленные на меня бледно-голубые глаза. Сбой в привычном порядке вещей. Она не должна была заметить меня. Никто не должен меня замечать. С тех пор, когда я приступил к исполнению своих обязанностей, мимо меня проходили тысячи, но никто не обращал на меня внимания.

До нее.

Смотри, но не трогай. Помогай, но не чувствуй. Слушай, но не отвечай.

Я нарушил все эти правила, и даже больше.

Но если бы мне пришлось вернуться в этот момент, я бы не стал долго размышлять.

Ради нее я готов нарушить любое правило…

После полуночи в коридоре администрации больницы всегда было пусто. Я оглянулась, чтобы убедиться, что действительно осталась одна, и заглянула сквозь решетку аптеки на первом этаже. Аптекарские пузырьки, жестяные коробочки с порошками и баночки с лекарствами хранились вне моей досягаемости, в темных уголках, надежно запертые. Они манили слаще баночек с помадкой из шоколадной лавки на Мейден-лейн. И определенно, были более запретными.

В больнице Бельвю ключи от аптеки доверяли санитарам. Мужчинам. И врачам. Мужчинам. И аптекарям. Мужчинам. И даже уборщикам. Тоже мужчинам, конечно.

Но нет, только не нам, медсестрам. Слишком молодые, слишком женственные.

Наверное, наличие у меня груди мешало моему мозгу постичь эту логику.

Мне даже не полагалось знать названия большинства больничных лекарств, хотя я уже три месяца проучилась на курсах подготовки медсестер в Бельвю. Половина моей работы заключалась в том, чтобы раздавать загадочные препараты из этих самых склянок.

Я выучусь всему самостоятельно, чего бы мне это ни стоило.

– «Карум… карви»? – прочитала я слова, написанные на ближайшей керамической склянке. Латинскую надпись обрамлял цветочный узор. – Как думаешь, что это значит? – прошептала я своей спутнице. – А там рядом сильное седативное? Они как-то связаны? Хм…

Рыжеволосая слушательница курсов неожиданно закружилась напротив массивных напольных часов в темном коридоре, рассматривая, как взметнулись юбки сестринской одежды василькового цвета.

– Молли О'Ринн, ты самая упрямая девушка из всех, кого я знаю.

Она, что, пыталась меня задеть? Я не поняла.

– Жаль, что нас не учили латыни в школе.

Подавив зевок, Бетани прекратила вертеться.

– Знала бы я латынь, отец уж точно не отправил бы меня сюда. Вообще не понимаю твою одержимость.

Я крепче вцепилась в ручку своего сестринского светильника и подняла его повыше, продолжая вглядываться в полумрак аптеки.

– Сто раз тебе говорила: я не успокоюсь, пока не докажу, что врач ошибся, когда выдал тебе те два пузырька.

– Какие еще пузырьки?

Бедная Бетани. Она действительно не помнила собственной смерти.

Впрочем, большинство призраков не помнили. По крайней мере, ни один из тех, кого я видела. Хотя за все свои восемнадцать лет мне не довелось повстречать человека, кто тоже видел мертвых. В детстве это безумно пугало, но с годами я привыкла к встречам со случайными призраками. И это стало моим большим секретом.

Большинство людей просто отказывались верить, что кто-то способен видеть нечто незримое для них. Да и разве можно винить их за это?

Румяная младшая сестра Бетани Кросс выглядела такой же живой, как и любой смертный, бродивший по больничным коридорам. По крайней мере, для меня. До тех пор, пока я не заглянула ей в глаза. И пока не попыталась отыскать ее тень.

Бедняжка Бетани скончалась в начале лета – спустя месяц после начала наших курсов. Во время обхода она неожиданно почувствовала недомогание, и один из врачей дал ей, как он до сих пор уверял, самое обычное лекарство от кашля. Что бы это ни было на самом деле, оно убило ее в течение часа. Я была уверена, что врач по ошибке дал Бетани лекарство, предназначенное для кого-то из пациентов. Однако ни он, ни руководство больницы не признались в халатности, ведь на кону стояла их блестящая новая программа обучения медсестер. В официальном заключении больницы скоропостижную смерть Бетани назвали «трагичной случайностью». А поскольку она была никому не известной девушкой из бедной семьи, об этом случае благополучно забыли.

Ужасная несправедливость.

– Нас не должно волновать содержимое этих пузырьков. Ты слишком любопытная, – пробормотала Бетани, качая головой и заглядывая в темноту аптеки. – Всегда первой поднимаешь руку на занятиях и задаешь вопросы. И всегда пытаешься поставить под сомнение указания врачей. Это неразумно!

Неразумно? Чертов призрак поучает меня разумности? Да Бетани вообще не должна была тут находиться.

– Слушай, я понимаю: ты не помнишь, что с тобой случилось…

Она надулась:

– Ничего со мной не случилось. О чем ты вообще говоришь?..

Бесполезно. За последние несколько недель мы десятки раз поднимали эту тему. Большинство призраков, с которыми я сталкивалась, просто застряли в петле своей повседневности – им не было дела ни до разговоров о собственной смерти, ни до чего-либо еще, если уж честно. Я могла их видеть. Могла с ними говорить. Но стоило попытаться дотронуться – и моя рука проходила сквозь воздух.

Я вздохнула и попробовала зайти с другой стороны:

– Подумай вот о чем. Медсестры могут больше, чем просто выносить ночные горшки и измерять температуру, будь у них нужные знания. И я хочу учиться. Хочу помогать людям, понимаешь? – взволнованно прошептала я. – Почему стремление к знаниям считается чем-то… запретным?

– Потому что они умнее нас. Эх, эта смена когда-нибудь закончится? – Бетани снова зевнула и пробормотала рассеянно: – А можно видеть сны наяву? Мне кажется, мой мозг решил, что с него хватит, и просто отключился.

Глядя на нее, можно было подумать, что она всю ночь трудилась, стирая пальцы в кровь. Она откинула с плеча растрепанную рыжую косу и нахмурилась, покосившись на сестринские карманные часы, приколотые вверх ногами на корсаж платья – так, чтобы можно было видеть циферблат, когда заняты руки. Да. Раньше – когда Бетани еще была жива – такие часы висели и у нее на груди… Теперь же эти самые часы были приколоты к верху моего платья: после ее смерти, поскольку Бетани была моей напарницей, мне отдали часть ее сестринских принадлежностей.

И, в отличие от призрака Бетани, я была измотана и телом, и душой, но до финишной прямой оставалось совсем немного. Через несколько минут моя смена закончится и я наконец-то смогу уйти из больницы и уснуть как… ну как убитая. Даже не верится, что с тех пор, как я покинула свою комнату, прошли уже целые сутки.

Нельзя засыпать. Надо собраться…

Я только что завершила последний предрассветный обход, и это была моя последняя на сегодня возможность выучить названия лекарств, пока в коридоре никого нет. Поэтому проигнорировала Бетани и вернулась к своей секретной миссии, прижавшись лбом к решетке аптечного окошка.

– Экстракт смолы бензойного стиракса, хм… – Я сделала пометку карандашом, висевшим на одной из цепочек затейливой серебряной шатленки[1], прикрепленной к поясу передника. Ударяясь друг о друга, поверх юбки позвякивали и другие предметы: маленькие ножнички, миниатюрный блокнот, в котором я вела записи, ложечка для (пока неизвестных мне) лекарств и футляр с булавками для перевязок. – Как думаешь, это что-то для пищеварения?..

Бетани вздохнула:

– Мне все равно. Я тут только потому, что отец говорит, что у меня скучное лицо и я похожа на голодного крысенка, а значит, замуж меня никто не возьмет.

У меня отвисла челюсть.

– Чушь собачья. Да кто, ради всего святого, станет говорить такое собственной дочери? – Справедливости ради, никого из нас нельзя было назвать классической красавицей: первые шесть студенток, отобранные для участия в программе обучения медсестер, должны были обладать умом, крепкими нервами и желательно «непримечательной внешностью». Мужчины-врачи опасались, что чересчур привлекательные девушки будут «отвлекать» мужчин-пациентов, а сами красавицы, по их мнению, все равно рано или поздно оставят работу ради замужества.

Почувствовав неловкость, я принялась теребить темно-каштановые пряди, выбившиеся из шпилек за время дежурства. Рассеянно задалась вопросом, что Бетани сказала бы о моем лице – более округлом, чем у нее, но не менее заурядном. Единственное, что хоть немного выделяло меня, так это доставшиеся от матери светло-голубые глаза.

Я нахмурилась, глядя на Бетани.

– Знаешь, если бы мой отец сказал мне такое, я бы…

– Лили говорит, что твоя мать никогда не была замужем, так что у тебя и отца-то настоящего не было, – перебила она.

Когда остальные медсестры успевали сплетничать? Хотя не то чтобы она была неправа. Мой отец когда-то работал в морге – в подвале этой самой больницы. Он так и не женился на матери. Более того, до трех лет и вовсе отказывался признавать меня своей дочерью. Я узнавала о нем урывками: по обрывкам чужих рассказов да по случайной монетке на сладости… пока он не исчез – и из больницы, и из нашей жизни, когда мне было восемь.

Я увидела его снова почти через год – он бродил по улице возле входа в морг, где некогда работал. Что-то бормотал себе под нос и даже не узнал меня. Но по-настоящему меня поразило другое – нечто настолько неуловимое, что легко было не заметить: его тело не отбрасывало тени, а в глазах не отражался свет. Знаете ту крохотную искорку света в глазах у людей? Ее не было. Свет не отражался, потому что тела больше не существовало. Осталась лишь иллюзия его личности – застрявшая, беспокойная и одинокая.