Проиграл - страница 2

Столица оглушила его. Но не шумом, не суетой, не масштабами зданий, которые давили на сознание своим каменным величием. Она оглушила его концентрацией голодных, ищущих, таких же неприкаянных умов на квадратный метр. Университетское общежитие, эта старая, обшарпанная многоэтажка на окраине города, стала для него не местом для ночлега, а настоящим инкубатором гениев и безумцев. Здесь, в прокуренных, тесных комнатах, среди дикого, первобытного хаоса из проводов, микросхем, пустых банок из-под энергетиков, гор немытой посуды и разбросанных книг, он нашел свою стаю. Свое племя. Людей, которые смотрели на мир тем же голодным взглядом.

Их было четверо. Четыре стихии, сошедшиеся в одной точке пространства и времени. Виктор — флегматичный, молчаливый, немного не от мира сего гений чистого программирования. Его мозг был устроен как-то иначе, не по-человечески. Он мог в уме, отрешенно глядя в одну точку, взламывать алгоритмы любой, даже запредельной сложности, находить элегантнейшие математические решения там, где другие бились месяцами. Но в быту он был абсолютно, катастрофически беспомощен, как дитя. Он мог неделями ходить в одной и той же растянутой, пахнущей потом футболке и забыть поесть за трое суток, увлекшись решением какой-нибудь абстрактной, никому не нужной, кроме него, задачи. Мир вещей для него не существовал. Существовал только мир чистых идей. Лена — его полная противоположность и необходимое дополнение. Острая на язык, язвительная, скептичная до мозга костей девушка с кафедры теоретической физики. Ее блестящий, холодный ум работал как идеальный скальпель. Ее цинизм и вечная ироничная полуулыбка были лишь защитной броней, за которой скрывалась столь же нежная, ранимая и страстная душа мечтателя, возможно, еще более уязвимая, чем у самого Алекса. Она могла за три минуты, не повышая голоса, в пух и прах разнести любую, самую красивую и выстраданную идею Алекса, указав на слабое место с убийственной точностью. Это бесило, выводило из себя, но именно это заставляло его думать глубже, искать железные, непробиваемые обоснования, отбрасывать красивую, но пустую шелуху фантазий. Она была его самым жестким и самым ценным критиком. И Димка — вечный романтик, балагур, душа компании, гуманитарий, непостижимым образом затесавшийся в их сугубо технарскую компанию. Он не понимал ни слова, ни единой формулы из их многочасовых, жарких споров. Но именно он, со своим обостренным чувством прекрасного, с душой поэта, видел ту высшую, почти божественную красоту, которую они, погруженные с головой в дебри математических абстракций, часто упускали. Он мог неожиданно прервать их спор, хлопнуть ладонью по столу и сказать: «Ребята, остановитесь. Вы сейчас не просто энергию будущего обсуждаете, не просто КПД какого-то контура. Вы о судьбе человечества говорите, понимаете? О том, что люди наконец-то перестанут убивать друг друга за ресурсы, за нефть, за уран. Вы поэзию творите, самую высокую, какая только есть, только вместо слов у вас — чистые уравнения. Это же гениально!». И он был чертовски прав.

Их объединила не просто дружба, не общность интересов. Их объединила общая, почти религиозная, сектантская вера в то, что они — иные. Что они смогут сделать то, что не удалось поколениям до них. Что им дано больше, а значит, и спрос с них будет строже. Они сами, с юношеским максимализмом и вызовом, назвали себя «Резонанс». Их безусловным центром, их солнцем, вокруг которого вращались эти три удивительные планеты, был Алекс. Он не был самым умным в академическом смысле. Виктор превосходил его в чистой, бесстрастной логике и скорости вычислений. Лена была на голову выше в глубине и системности теоретических познаний. Но у Алекса был тот редчайший, почти мистический дар, который дается единицам на поколение: он был харизматиком высшей пробы. Он умел зажигать огонь в глазах. Когда он говорил о своей идее, он преображался. Его лицо озарялось внутренним светом, его голос вибрировал от страсти, он начинал мерить шагами комнату, рубя воздух руками. Он не просто излагал концепцию, он ее проживал прямо здесь и сейчас. Он рисовал грандиозные, захватывающие дух картины будущего не сухими мазками кода, а широкими, яркими, эмоциональными полотнами, полными деталей и жизни. Он говорил о мире, где энергия станет почти бесплатной и доступной каждому, как воздух. Где исчезнет сама экономическая и, как следствие, политическая причина для войн, голода и нищеты. Где человек, освобожденный от рабского труда за кусок хлеба, наконец-то сможет заняться своим истинным предназначением — творчеством, исследованием космоса, самопознанием. Он не предлагал им решить сложную научную задачу. Он предлагал им смысл жизни. Великий, благородный, пьянящий смысл для всех них, юных, неприкаянных, отчаянно ищущих себя и свое место в этом огромном, равнодушном мире. И они пошли за ним без тени сомнения, без оглядки, потому что невозможно, немыслимо не пойти за человеком, который сам абсолютно, беззаветно, до самого дна души верит в то, что говорит. Его вера была заразительна, как вирус. И она стала их общим вирусом, их благословением и их проклятием.