Проиграл - страница 4

И однажды ночью, когда за окнами уже брезжил мутный, молочный зимний рассвет, им показалось, что невозможное произошло. Они сидели в кромешной тьме лаборатории, свет был выключен специально. Пространство освещалось лишь призрачным, инопланетным сиянием мониторов и десятков крошечных, подмигивающих индикаторов на их приборе. Прототип, собранный на скорую руку из откровенного хлама, старых деталей и чистой интуиции, был неказист и даже уродлив: хаотичное сплетение медных катушек, вздутых конденсаторов, переливающихся гранями дешевых кристаллов кварца, спаянных кое-как. К этому монстру Франкенштейна был подведен простой, самый обычный светодиод — контрольная лампа их надежды. Алекс, стараясь унять дрожь в пальцах, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, замкнул контакт. И в этот миг на долю секунды, на ничтожный, неуловимый для приборов миг, светодиод вспыхнул. Но вспыхнул он не просто светом. Вспышка была невероятной, какой-то сверхъестественной, пронзительно-белой, с легким голубоватым отливом. Она залила всю комнату, вырвав из тьмы их бледные, изумленные, повернутые к установке лица. Свет был странным, он был каким-то… густым, почти осязаемым, как студень. И в этот же самый миг лампочка сгорела с тихим, жалобным хлопком, дорогостоящая аппаратура вокруг судорожно щелкнула, и воцарилась абсолютная, звенящая темнота и тишина. Они стояли молча, парализованные, не дыша, боясь спугнуть то, что только что видели. Каждый слышал только бешеный стук собственного сердца. Потом в тишине раздался дрожащий, севший от волнения шепот Димки: «Господи Иисусе… что это, мать вашу, было?.. Вы это видели?! Скажите мне, что вы это видели, и я не сошел с ума». Видели все. Но никто из них, даже Лена, не мог с научной достоверностью понять, что именно они видели. Случайный, непредсказуемый сбой в цепи? Мощная электрическая наводка от какого-то оборудования за стеной? Или… оно? То самое, ради чего они здесь и собрались? Энергия из ничего? Чистая мощь вакуума? Эта вспышка, этот миг ослепительного, призрачного чуда, стала моментом коллективного помешательства, сладкого и губительного безумия, которое полностью, без остатка захватило «Резонанс». Они забыли об осторожности, забыли о строгом научном методе, требующем повторяемости и проверки. Они перестали быть учеными. Они стали свидетелями чуда, и это лишило их способности мыслить критически. И Алекс, ослепленный этим чудом больше всех, в состоянии опаснейшей эйфории принял роковое, катастрофическое решение. Он решил, что проект готов. Что теория верна. И осталось лишь масштабировать успех.

С этого именно момента, с этой отправной точки ослепления, и началось их стремительное, неумолимое падение. Это было падение Икара, но не из-за того, что воск растаял под лучами солнца. Их солнцем, тем безжалостным, испепеляющим светилом, которое их сожгло дотла, стали деньги. Вернее, их азартная, слепая погоня за ними. Чтобы построить не игрушечный прототип, а полномасштабный, действующий промышленный аппарат, способный запитать не светодиод, а целый дом, квартал, город, требовались совершенно другие, колоссальные, астрономические средства. И Алекс, с той же неистовой, неукротимой страстью, с какой он жил и дышал чистой наукой, бросился в чуждый и враждебный ему мир бизнеса, инвестиций и контрактов. Здесь, в этом мире акул, его сверкающий, хрустальный идеализм столкнулся с грубым, циничным, непробиваемым материализмом, и это была не битва, это была бойня на выживание. Первыми, кто клюнул на его пламенные, зажигательные речи, на его горящие глаза и красивые графики, стали два молодых, наглых «инвестора», владельцы сети грязных автомоек на окраинах. Они, разумеется, ничего не поняли из его сложнейших формул, выкладок и графиков. Но их цепкий, звериный ум мгновенно вычленил и ухватил главное, золотое слово — «бесплатная». Бесплатная энергия. Они увидели в этом не спасение человечества и новую эру процветания, а личное, шкурное спасение от налогов, от капризов поставщиков электричества, от лишних расходов. Они дали деньги под дикий, грабительский процент, свято уверенные в своей безнаказанности, в том, что они срывают джекпот, оседлали технологию будущего. На эти деньги Алекс и его команда сняли огромный, промерзший, продуваемый всеми ветрами ангар в заброшенной промзоне за городом. Там, в грязи, холоде и постоянном страхе, они начали строить свой монумент мечте — «Генератор-1». Это был уже не хрупкий, игрушечный прототип, а массивное, двухметровое, угрожающе гудящее сооружение, опутанное километрами толстых кабелей, трубами системы охлаждения, с дорогостоящими титановыми сердечниками и сложнейшей, умной электронной начинкой. Установка больше напоминала безумную инсталляцию современного художника-авангардиста на тему техногенной катастрофы, чем строгий научный прибор. Виктор, который отвечал за математическое моделирование, все чаще мрачнел и хмурился, глядя на противоречивые результаты тестов и расчетов. Его стройная математическая модель, которой он так гордился, давала сбои, не сходилась с реальностью, на границах допущений появлялись пугающие, непонятные артефакты. Он пытался осторожно, боясь разрушить веру друга, говорить Алексу, что им нужно больше времени на фундаментальную доработку теории, что они слишком спешат, что они идут вслепую, и та ночная вспышка в лаборатории может с огромной вероятностью оказаться простой, случайной ошибкой измерений, наводкой, чем угодно. Но Алекс, упоенный близостью триумфа, больше не слушал своего друга. Он уже вкусил отравленный плод славы. О них и их «прорыве» написали несколько мелких, падких на сенсации научно-популярных блогов и городских газетенок. Приезжали настойчивые журналисты, совали в лицо диктофоны. Он давал интервью, позировал на фоне своего детища, и каждый раз, рассказывая о скором, неизбежном перевороте в мировой энергетике, он верил самому себе всё сильнее. Это был страшный, самоподдерживающийся механизм самообмана. Он уже не мог остановиться, не мог дать задний ход. Признать, что требуется пауза, что он поторопился, что он ошибался, значило для него признать свое полное и окончательное поражение, признать, что его отец, которого он так презирал, был абсолютно прав. Этого экзистенциального позора он позволить себе не мог. Это было выше его сил.