— Нельзя. Держать двигатель всю ночь на холостых — значит угробить его до рассвета. Солярка горит не полностью, свечи заливает, масло разжижается. Так мы не то, что до консервщика — до угла не доедем. Машину надо глушить.
Серёжа вздохнул, представив предстоящую ночёвку, но спорить не стал. Власа ещё не устраивало, в голове он перебирал возможные, масштабные последствия короткого перевала. Однако Герда поймала его взгляд и покачала головой, заставив его недовольно откинулся на спинку сиденья.
— Гараж так гараж.
— Вот и славно, — подытожил Сережа, устраиваясь поудобнее на своём ящике с консервами.
Гаражный комплекс встретил их рядами одинаковых железных ворот, что тянулись вдоль обледенелой дороги. Снег здесь лежал нетронутый.
— Заезжай в крайний, — сказал Лев. — Если что — ближе к выезду.
Влас подогнал вездеход к воротам, Марк спрыгнул и с натугой отворил створку. Она упиралась в слежавшийся снег, и мужчине пришлось налечь плечом, чтобы сдвинуть её с места. Когда она наконец встала на место, Лев осветил фонарём дорогу позади.
— А выезда-то и нет, — заметил он.
Снег здесь не чистили, с момента облавы. Сугроб намело почти в половину человеческого роста — плотный, слежавшийся, он перегораживал выезд из бокса надёжнее любых ворот. Вездеход, конечно, пробьёт, но не сразу и шумно.
— Ну и пусть лежит. — бросил Марк. — Сугроб — как печать: никто не подумает, что внутри люди.
Машина вползла внутрь, и ворота сразу же закрыли, отсекая серый свет.
Внутри было не теплее, чем снаружи, — но спасало от ветра. Луч фонаря выхватил голые бетонные стены, ржавый верстак в углу и груду поддонов, сложенных у дальней стены. Что складировали тут раньше, но с тех пор так не тронули.
Шум заполнила работа. Серёжа и Влас разбирали поддоны — выламывали доски, выдирали гвозди, складывали дрова в охапки. Лев осматривал старую буржуйку с потрескавшейся трубой, уходящей в стену, оценивая её безопасность использования. Убедившись, он прочистил зольник и проверил тягу.
Герда и Мира расставляли доски вокруг печки, сооружая что-то вроде настила, чтобы не сидеть на бетоне. Спальники разложили сверху — получилось приемлемо.
Марк развёл огонь. Бумага, найденная в бардачке, щепки, доски побольше — и через пару минут в буржуйке уже разрослось пламя, заставляя всех двинуться ближе.
Серёжа водрузил на печку банки консервов. Девушки протянули озябшие руки к огню. Лев присел на корточки у верстака и снова развернул карту. Марк стоял у ворот, прислушиваясь к завыванию ветра снаружи.
Влас сел рядом с Гердой. Их плечи соприкоснулись — без неловкости иди подтекста, просто места было мало, а тепла хотелось обоим.
— Ну вот, — сказал Серёжа, помешивая консервы. — Почти как дома.
Напряжение, висевшее в воздухе последние часы, чуть ослабло. Буржуйка гудела, консервы отдавали мясом, и на несколько часов можно было просто ничего не делать.
Герда отсела чуть дальше от огня. За много дней совместного досуга, захотелось уединиться. Она достала из рюкзака дневник с потрёпанной обложкой, значительно, распухший от заметок. Оставалось всего несколько чистых листов в самом конце. Скоро негде будет писать.
Страшная мысль отозвалась в ней неожиданно остро. Не практичным соображением, а более глубоким. Она вспомнила тот вечер в общем зале «Вектора»: догорающие свечи, покрывала на полу, Ингу и три карты, выложенные перед ней: Башня. Спасение. Смерть.
