Революционер - страница 7

– Больше того, вас в нужное время у парадной в служебные машины усадили, в нужное время в тюремном дворике выгрузили. Вы хорошо идете, попробуйте финал не смазать, – император одобрительно щурится.

Какие интересные у него глаза. Светло-голубые, как у многих стариков, их цвет уже не сияет, словно в акварель капнули лишнюю каплю воды, но в них, скорее, не водой синеву разбавили, а серебром металла.

– Значит, мой арест должны были увидеть минимум три зрителя плюс консьерж, в нашем доме он наверняка сидит на зарплате у пары журналистов, плюс обитатели, уж не знаю, камер или кабинетов в тюрьме, мимо которых меня провели.

– Вы упустили еще один элемент пазла: за вами ведь могли приехать сотрудники в цивильных платьях, а не в синих жандармских кителях с саблями и пистолетами, на неприметных машинах, а не на оклеенных гербами с мигалками.

– Ваше Императорское Величество, вы правы, сделать верный вывод из всех этих вводных я не смогу, слишком широкое поле, слишком много странных вводных… Никогда не думал, что моя первая просьба к вам будет такой, но будьте милостивы, скажите, чем я заслужил сегодняшнее утро?

– Арсений Аркадьевич, знаю, вы не женаты, может, невеста, любовница? – не отвечая на мой вопрос, спрашивает Александр Петрович.

– Ничего такого, Ваше Величество, боюсь, я не настолько привлекателен, как кажусь на первый взгляд.

Император приподнимает бровь, показывая, что он понял шутку, оценил ее, но время для подобного общения между нами еще не наступило. И вряд ли мы оба доживем до того момента, когда это время придет.

Александр Петрович вновь прикасается к заварнику, наливает в чашку несколько граммов темно-янтарного чая и, не глядя на меня, продолжает в той же полуофициальной манере. При этом совершенно будничным голосом он делает мне комплимент и задает два вопроса, этот комплимент отменяющие.

– Арсений Аркадьевич, вы – большой патриот России. Ваша семья столетия служила моим предкам, а после 1917-го Булгаковы стали капитанами нашего купечества. Но вы – последний из рода. Поэтому я задам вам два вопроса и, уверяю, приму любой ответ. Арсений Аркадьевич, вы готовы умереть за Россию или за меня, императора? Именно так: или – или. – Его Величество делает глоток и только теперь смотрит мне в глаза. – Обещаю вам, граф, что я одинаково с пониманием приму любой ответ, в том числе тот, в котором ваш долг перед семьей и предками, долг продолжателя рода вы поставите выше долга перед землей, на которой вы живете, и перед человеком, по воле Всевышнего поставленного этой земле хозяином.

Ответ готов. Я ни разу не задавал себе этот вопрос, но ответ у меня есть. Мне не нужно думать, взвешивать, рассуждать. Но я не отвечаю сразу.

От того количества ругательств, которые я проглотил и не выпустил наружу, у менее бесчувственного человека моментально разыгралась бы изжога.

Я молчу. Я молчу, потому что если не сдержусь – я потеряю все. Я потеряю семейное дело, родину, возможно, жизнь. Конечно, формально вызвать Его Величество на дуэль я не могу, но ведь по дворянскому кодексу «жизнь принадлежит Родине, честь – никому».

– Вы задумались, граф.

– Я сдерживаю себя, Ваше Величество.

– Отчего же вы себя сдерживаете?

– Ваше Величество, вы правильно сказали, что Булгаковы всегда были патриотами и служили императорам России верой и правдой. Не или – или, как, простите, в вашем вопросе, а Родине и императору. А ваш вопрос, прошу еще раз простить, он на вопрос к ребенку похож, про то, кого тот больше любит, папу или маму. – Я берусь за чашку, в горле у меня сухо, словно в пустыне, но тут же возвращаю чашку на блюдце, у меня дрожит рука. Надо же, а я и не знал, что у меня нервы пошаливают. Хотя и лед, по которому я сейчас иду, тонкий, как никогда. – Заданный вопрос всегда предполагает варианты ответов. Задай мне такой вопрос любой человек, я бы бросил ему перчатку.